• Река («Книга Реальности», гл. 11)

  • Мессия II («Книга Реальности», гл. 3/2)

  •        В то предолимпийское лето мы впервые не поехали на дачу в Крюково, где когда-то яростными и непредсказуемыми шагами ослеплённого циклопа взметала подмосковную землю война, и где в мягкой тени позолоченных солнцем серебряных рощ, увлекшись причудливыми узорами выползающих на свет божий фантастических существ, прикидывающихся древесными корнями, до сих пор можно было угодить в двадцатиметровые кратеры следов, оставленных копытами поверженного чудовища с единственным выжженным глазом во лбу. Теперь на дне перевёрнутых куполов храма смерти в дремлющих лесных водоёмах обитали крошечные и неопасные для тихо охотившихся грибников циклопы и дафнии, и лишь покрытые хитиновым панцирем личинки жуков-плавунцов, распахнувшие беспощадные рогоподобные клешни в ожидании мягкотелой добычи, несколько напоминали извечных противников циклопов – драконов. Правда, согласно древним гравюрам, выглядели драконьи рожки отнюдь не так угрожающе, хоть и дышали легендарные прародители перепончатокрылых огнём и серой, а не прохладной щебечущей свежестью через высунутый над водой хвостик-дыхальце. В сумрачные ненастные дни берёзы, вдруг поддавшись всеобщему волнению, стремились вслед за нервными осинами сбиться в стаи и отчаянно взмахивали трепещущими на ветру крыльями оттого, что ничего у них не выходило. В такие дни казалось, что дело вовсе не в рогах драконов и не в копытах циклопов, а скорее, в плодовитости птицы Рух, снёсшей здесь, под Зеленоградом столько гигантских яиц, что некоторые мертворожденные птенцы всё ещё спят и видят под землёй, как пробил их роковой час воскреснуть и, явившись миру, поглотить свидетелей своего безумного пробуждения. 

           Её, дачи-то, собственно и не было больше, потому что молодой и действительно зелёный город, предчувствуя наступление новой эры, расширял орбиту своих владений со скоростью электрона и, как свойственно растущему организму Робина-Бобина Барабека, с аппетитом втягивал в себя прилегающие территории дачных участков вместе с деревянными домишками, единственной возможностью спастись для которых была бы разборка и перевоз на другое место. Нашей времянке о годах своей юности оставалось разве что вспоминать в перерывах между приступами склероза – разобрать её можно было лишь раз и навсегда. За это родители и отправили меня в пионерский лагерь «Юность» Московского Станкостроительного Завода имени Серго Орджоникидзе, на котором они проработали всю свою сознательную жизнь. 

           Заводу шёл тогда сорок седьмой год, шёл ему также пришпиленный к крыше сборочного цеха и освещающий прожектором «Авроры» улицу Вавилова жаркий орден Октябрьской Революции, который мне всегда хотелось потрогать руками, но висел он надо мною как виноград над лисой и наверняка успел запылиться, а в лагере перед едой обязательно мыть руки, хотя винограда к столу никто не подаст. Поэтому мне ужасно не хотелось уезжать на всё лето, тем более что глубинная связь между введённым в строй под знаком Стрельца и рождённым на свет в месяц Барана, была для меня тогда ещё менее понятной, чем сейчас. 

           О, деваться было некуда и пришлось мне раздеваться до пояса перед медкомиссией, чтобы в назначенный судьбой день встать у дерева с приколотой кнопками бумажной табличкой, на которой чьё-то твердорукое плакатное перо пурпурно вывело «Второй отряд». Ближайшие деревья по улице Орджоникидзе (так удобно – забыл после обеденного перерыва, как называется твой завод, выглянул на улицу, прочёл табличку – и порядок) тоже вытянули талончики с номерами, как и дюжина автобусов, выстроившихся в очередь за свежими пионерами в направлении Ленинского проспекта. Ранне-июньское солнышко улыбалось стоявшим вокруг шуму и гаму как когда-то Чуку и Геку, но мне было не по себе и не по чему другому от предчувствия трёхмесячной, а может, ещё большей перемены. Кто вообще выдумал все эти лагеря, что нельзя было просто взять, да и раздать людям дачи? Места-то у нас вон сколько! Целины опять же наподнимали, и на какой верхней полке она теперь пирожком?.. 
           Несколько утешало меня только то, что руководительницей биологического кружка едет, кто бы я думал, наша с Ленусей матушка, точнее говоря, едут они обе, так как мою младшенькую сестрицу тоже некуда было девать на лето. Термин «биологический кружок» звучит, конечно, более убедительно, чем какой-то там, прости господи, «зооуголок», но как ни назови, а возни его руководительнице с черепахами, цыплятами и хомячками не избежать. Ладно, в случае чего скажу, что я хомяк-молчун, нуждающийся в особом уходе, и уйду жить к ней. В конце концов, и из лагерей люди возвращаются. Сколько там ещё до конца смены? Или попрошу папку пораньше меня забрать, а что – у нас свободная страна! 
           На улице гремело: «Солнце в небе – это тоже очень хорошо!», и мне так хотелось в это поверить, но верилось с трудом. Я несколько раз обошёл вокруг дерева, поглядывая на отрядный список. Кто там вообще хоть едет-то, небось, бог знает кто? Посмотреть, что ли? А с другой стороны, чего зря пялиться, всё равно ведь кроме своей фамилии ни бельмеса не разберёшь. Ну вот, Акинина какая-то, Афонин – и что мне в них?.. Ого, а Ирин-то понабрали, вон аж целых три. Что ж их теперь по фамилиям называть? «Так, внимание, второй отряд, слушаем сюда! Паша и Бажутина убирают сегодня за дачкой, Женя и Краснова – перед, а Дима и Серёгина – по бокам. Всё поняли? Тогда вперёд!» Господи, ну и бред! Хорошо, хоть Владимир всего один, а то начнётся «Володя первый», «Володя второй», а кому охота быть вторым?.. 

           – А это наш сын читает, – донёсся за спиной родной голос. 
           Я обернулся, и на душе сразу потеплело – рядом стояли отец и его старый друг Витя Гилль, музыкант и просто наш человек, которого совсем не хотелось называть «дядя». 
           – Во второй записали? Ну и хорошо. – Витя пожал мне руку как взрослому. 
           – Вот и Витя с вами поедет, только за баяниста. Будете там по ночам петь. 
           Я обрадовано хотел спросить Витю, почему во втором отряде хорошо, а папку – зачем мне петь ночью, ведь я и днём-то не умею, но тут стар-пиор в тёмно-алом, как потом выяснилось, чешском галстуке, объявил в матюгальник общее построение, и толпы пионеров потянулись к широкой площадке перед центральной проходной завода. Нас торжественно поздравили с открытием летнего лагерного сезона, а затем слово взял широкоплечий мужик в тёмно-коричневом брючном костюме и с пшенично-пепельными кудрями, которого я принял за перенимающего заводской опыт директора совхоза. Но он неожиданно оказался начальником лагеря, ещё более неожиданно пожелал нам «успехов в отдыхе и дисциплине», после чего мы, несколько озадаченные, разошлись по автобусам. 
           – Девушки в другом поедут, сзади. Давай, держись там, – попрощался со мной папка, и я как-то смутно ощутил, что держаться действительно придётся...









  • Река («Книга Реальности», гл. 11)

  • Мессия II («Книга Реальности», гл. 3/2)