• Дети блин - цветы жизни

  • Законная жестокость или Жестокость в законе

  • Високосное 29 февраля. Может, оттого так тянет в груди?

    Прасковья Харитоновна Марущенко. Мама моего деда. Все называли её бабушкой Пашей. Я тоже. Бабушка Паша – простоволосый ангел, божий серокрылый мотылёк, живая игрушка моего детства.

    Мне три, четыре, пять лет. Я прихожу в её тихую и пыльную комнату, только когда очень скучно или «все мне надоели / вы меня не любите никто». Прабабушка тогда была, конечно, уже очень старенькая. Вот она, согнувшись, сидит на самом краешке дивана, неестественно и неудобно, словно боится спугнуть что-то; руки, страшно морщинистые и сизые, похожие на куриные лапки, покоятся на коленях; мутный отрешённый взгляд - внутрь стены. Я осторожно забираюсь на диван, к ней за спину, аккуратно снимаю с её, как мне тогда казалось, очень хрупкой и сухой, как трухлявая сосновая шишка, головы пластмассовую гребёнку-ободок и начинаю медленно расчёсывать невесомые белые прядки. Бабушка Паша сидит всё так же, молча и не шевелясь, как будто ничего не изменилось с моим приходом. Никогда, как это любят делать другие старые люди, она  не рассказывала мне о своей молодости или о том, каким непослушным был в детстве мой дед. Не будила меня по утрам шарканьем с трудом переставляемых ног. Не пекла пирогов. Не причитала. Не спрашивала ни о чём и не гладила шершавой ладонью по щекам и макушке. Она просто неподвижно сидела, будто ошарашенная тем, что дожила до того возраста, когда правнучка, такая громкая за дверьми комнаты и такая притихшая здесь, будет запросто,  по-детски непосредственно играть с её волосами: как кукле заплетать короткие и тонкие косички, разделять на фигурные проборы и глубоко вдыхать идущий от худой сгорбленной спины лекарственный и старческий запах. А в окно спокойно и равнодушно струится неживой свет - словно вовеки неизменного осеннего солнца, - и только изредка в этой пыльной тишине мне кажется, что я слышу, как бабушка Паша улыбается в пустоту перед собой. 
     Удивительная комната, всё здесь каждый раз испуганно замирает от моих шагов. Кругом неисследованный  и бесцельный хлам. На тумбочке рядом с зеркалом в бронзовой раме стоят часы. У них циферблат с голубыми цветами на белом фоне и ещё их нужно заводить раз в день, хотя потом они всё равно отстанут. Над диваном свесил махровые кисти тяжёлый стенной ковёр. Я знаю, что в нём водятся какие-то жучки: видела, как один из них, коричневый и овальный, шлёпнулся рядом с моей ладонью. Фу, стряхнула. А ещё здесь есть музыкальная шкатулка. О, эта вещица была вовсе не похожа на изысканный ларчик с секретом из какой-нибудь сказочной истории, который если откроешь, – польётся нежная колькольчиковая мелодия и закружатся в вальсе фигурки кавалера и дамы в нарядах из папье-маше и эмалевыми личиками.  Эта - была совершенно другая. Довольно массивная, размером с коробку под ботинки, сделана из меди в виде полки с книгами: стоящие подряд три корешка. Синий, красный, зелёный. Чтобы услышать музыку, нужно было «взять» с полки все три книги: отогнуть цветные корешки, за которыми вместо тёплых страниц - металлическая пустота. И тогда начинала звонко и чинно играть «Широка страна моя родная». Безделушка советской эпохи – громоздкая, никчёмная, но с идейным уклоном...

    Август. Утро 27 числа. Мне шесть лет. Не уверена, что отчётливо понимала тогда, что есть смерть… что ест смерть. И всё же я очень долго плакала, каталась по полу и кричала. Мама затягивала меня в полотенце. Говорила, что теперь бабушке Паше хорошо. Я не верила и рвалась из тугого кокона.

    Мне пятнадцать. Едем на кладбище: дедушка, брат, я. Родительская суббота, в городе душно – похоже, будет гроза. На остановке нас накрывает по-осенне прохладной моросью. Люди  рядом тоже мокнут, ждут с искусственными или нарванными в пришкольном саду цветами  автобус –  едут, видимо, куда и мы. 
    Могилка такая же, как в прошлый раз, только немного заросла сорняком. Деревянный крест в изголовье обняла  маленькая скромная сосенка с мягкими иголками. С другой стороны, в ногах – красными всполохами рдеет калина. Кладбищенские ягоды, есть не смей – говорю брату. Ему семь -  бабушки Паши уже не было, когда он родился. Мы начинаем работать: рвём по краям траву, пока дедушка чинит одноногий столик, подгнивший от дождей. Убрались, теперь помянем – дедушка выдаёт нам конфеты. Не люблю я «Мишку на севере», ей вон «Белочка» досталась – капризничает, дурачок маленький. На бери, не  гунди только.  И вдруг случилось такое, от чего внутри у меня тогда зашаталось всё. Дедушка для меня с детства был образцом мужественности: звание офицера, военная выправка, громкий голос, густые хмурящиеся брови, командный тон. Всегда подтянутый, энергичный, до 60 лет сохранивший идеальную спортивную форму. Начальник на работе и глава семьи. И вдруг… вдруг дедушка заплакал. И это было так странно и горько, что мы с братом, не сговариваясь, отвернулись синхронно и пошли куда-то, взявшись за руки. 
    У меня всё плывёт в глазах, спотыкаюсь о камни, тяну брата за собой подальше оттуда. Не бывший партийный работник, не Герой труда,  не руководитель, не дедушка даже, а просто сын, плачущий об умершей матери. Тогда в этих судорожных, сдерживаемых всхлипах, мельком увиденном прыгающем кадыке, дрожащей кисти, утирающей слёзы, - для меня вместилась вся человеческая скорбь,  неизбывная и ноющая  колотой раной.  

    Мы вернулись с братом только через полчаса – дед говорил сипло, но спокойно, опуская в вниз опухшие, с красной сеточкой на белках глаза.

    У Метерлинка в «Синей птице» умершие оживают, когда близкие вспоминают о них. Сейчас я вспоминаю. И это значит, что ты сейчас так же, как 14 лет назад, сидишь в своей маленькой комнате, белёсый свет из окна мягко ложится на седые волосы. Ничего не изменилось.  Часы отстают и тикают невпопад; шкатулка исправно перебирает нотки;  а я всё так же боюсь и стеняюсь, осмеливаясь только гладить твою маленькую тёплую голову. И так будет всегда, покуда не встретимся снова.





  • Дети блин - цветы жизни

  • Законная жестокость или Жестокость в законе