• Конец прекрасной эпохи

  • Многосерийный рассказ

  • потому что искусство поэзии требует слов,
    я -- один из глухих, облысевших, угрюмых послов
    второсортной державы, связавшейся с этой, --
    не желая насиловать собственный мозг,
    сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
    за вечерней газетой.

    ветер гонит листву. старых лампочек тусклый накал
    в этих грустных краях, чей эпиграф -- победа зеркал,
    при содействии луж порождает эффект изобилья.
    даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
    впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, --
    это чувство забыл я.

    в этих грустных краях всё рассчитано на зиму: сны,
    стены тюрем, пальто; туалеты невест -- белизны
    новогодней, напитки, секундные стрелки.
    воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
    пуританские нравы. бельё. и в руках скрипачей --
    деревянные грелки.

    этот край недвижим. представляя объем валовой
    чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
    вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
    но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
    даже стулья плетеные держатся здесь
    на болтах и на гайках.

    только рыбы в морях знают цену свободе; но их
    немота вынуждает нас как бы к созданью своих
    этикеток и касс. и пространство торчит прейскурантом.
    время создано смертью. нуждаясь в телах и вещах,
    свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
    кочет внемлет курантам.

    жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
    к сожалению, трудно. красавице платье задрав,
    видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
    и не то чтобы здесь лобачевского твердо блюдут,
    но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут --
    тут конец перспективы.

    то ли карту европы украли агенты властей,
    то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
    чересчур далека. то ли некая добрая фея
    надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
    сам себе наливаю кагор -- не кричать же слугу --
    да чешу котофея...

    то ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
    то ли дернуть отсюдова по морю новым христом.
    да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
    паровоз с кораблем -- все равно не сгоришь от стыда:
    как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
    колесо паровоза.

    что же пишут в газетах в разделе "из зала суда"?
    приговор приведён в исполненье. взглянувши сюда,
    обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
    как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
    но не спит. ибо брезговать кумполом сны
    продырявленным вправе.

    зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
    времена, неспособные в общей своей слепоте
    отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
    белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
    жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
    чтоб спросить с тебя, рюрик.

    зоркость этих времен -- это зоркость к вещам тупика.
    не по древу умом растекаться пристало пока,
    но плевком по стене. и не князя будить -- динозавра.
    для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
    неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
    да зелёного лавра.

    бродский, декабрь 1969

























































  • Конец прекрасной эпохи

  • Многосерийный рассказ