Соц сети



  • Трое в Крыму, не считая собаки - продолжение

  • Банное дело в Поднебесной. Продолжение сказки…

  • Женевская живность – маленькие собачонки: мелкие, кривоногие с повылезшей шерстью и красными глазками. Зады у них розовеют, как у макак, и все из-за переедания витаминов в специальной консервированной и высушенной собачей и кошачей жратве. Запах, поверь, с души воротит. Сам пробовал. Говорят, её готовят из дохлых слонов и носорогов, и других крупных зверей, умерших от болезней и старости.
    У магазина наблюдал сцену, как одна мадам, с осыпающимся от пудры лицом, пичкала из огромного желтого пакета свою красноглазую шавочку. Щедрой рукой она сыпала ей гуттаперчевых рыбок, птичек и косточки, а шавонька от отвращения икала и пускала слюну. А мадам так сладко приговаривала: “Манж, манж, петит” - что означает: “ешь же, падла”.
    Магазины у них полны товару, народу мало, если не “аксьон”, наелись за столетия изобилия. Остатки общества ждут этих самых “аксьонов”, т.е. оказий – это, когда цена на товар будет снижена. Если оказия вышла, то несутся в этот магазин сломя голову, рвут товар быстро, как у нас в период застоя. Один малаец прямо из рук у меня вырвал удешевлённые сардельки, а они уже кончались. По нашему бы, по-русски, дать ему в харю, ан нет – скандал, полиция. Возьмут большой штраф или вышлют из страны в двадцать четыре часа. Потом доказывай,что русскому сарделек больше хочется, чем аборигену из жаркого континента, потому как он к банану скорее охотчив.
    Летом всякая хипня наплывает: музыканты, художники и другие балалаечники. Бренчат на чем-нибудь национальном. Делают ездку по одному и тому же маршруту в трамвае, где им, видимо, разрешено. Собирают мелочь, только не в шапку, а в банку, кто сколько накинет. На пиво и харч хватает. Наших видел. Одни что-то украинское пели с приплясом, большой успех у пресноживущих свиссов имели, а других, у летнего кафе, на улице. Они арии из разных опер исполняли. Вопили так, что на другом конце озера отдавалось. Я им монету кинул, хотя у самого - хоть плачь. Но я решил назло выжить, из принципа. Уж если мы блокаду пережили, то уж изобилие как-нибудь переживем.
    Для азарта какого или куража устраивают для третьесортных часовые тусовки в больших универмагах. На постаменте, как на броневике, горластый работник магазина призывает немедленно хватать уценённые портки или рубаху. К нему устремляются десятки рук с дешёвой носильной вещью. Успевшему крикун суёт в руку бумажку и тот, сломя голову, бежит к кассе, платить за обновку, чтобы успеть до истечения льготного часа. А дальше, как в сказке «Золушка» – часы отбивают свое время и кто не успел убежать в хрустальных туфельках, уносят ноги в лапотках. Но главная хитрость! Все эти обновки – прикиды-неликвиды с повылезшими нитками в промежности и распустившимися швами на рукавах. Это как раз не обновки, а старьё, которое завалялось в магазине с времён царя Гороха.
    Но русский, где не извернется? Закалённые в боях! Одним из примеров, Семён, их полного разложения, но большого преимущества для нашей бедной, но довольно толстой, прослойки, которую здесь называют – неимущими, являются швейцарские помойки – высшее достижение капитализма! Это шикарное место, предел демократии, потому как доступно всем, независимо от национального и паспортного происхождения. Одну из них, в международном районе, я не только по достоинству оценил, но и полюбил. Контингент, заселяющий район, одновременно и временный и постоянный, т.е. контрактный. Снимают дорогие квартиры с мебелью, иногда докупают понравившуюся им декорацию. Месяц, другой проходит и становится им, Сеня, скучно. Начинает их раздирать от скуки – кресло не то, сидишник не звучит, торшер примелькался. Бывает, до того доходит, что квартиру сменить хотят, и не потому, что таракан без устали плодится или крыша течёт, а просто хотят вид из окна сменить, скажем, не на их «лебединое озеро», а на Монт-Блан (гора у них заснеженая сверху) или в какую другую, мать их, сторону. Или захотят садом снизу, а не сверху, и с бассейном на крыше. Меняют квартиру на новую. И представь себе, всё из дома выбрасывают, весь скарб разом. Вот так я мебелишкой и всякой всячиной разжился. Теперь сплю, ем и сижу на этих интернациональных мебелях. Три штуки телевизоров справил: один смотрю, другой, как тумбочку использую, а на третий объявление в газету дал – на продажу. Ковров у меня в три слоя, шагов не слышно, хожу, как турок какой. Еле в моей каморке папы карлы помещаются.
    Однажды к вечеру, когда уже темнело, вышел на добычу. Присмотрелся, что-то громадное сереет. Подошел ближе – палас, по-ихнему макет, полы им для тепла обивают, в их-то зиму, умора. Кинулся я его тащить, а в нём метров пятьдесят. Поднять никаких сил не хватит. Тяну, тяну, а сдвинуть не могу, а тут уже два темнокожих брата с тележкой поспешают, да в стороне какая-то подозрительная бабка маячит. Не пойму, то ли настучать хочет (это у них очень поощряется), или типа в кино пришла, потому что полиции до этого дела нет. Все уплочено и грузовики для вывоза таких трофеев не даром обходятся. Упускать добычу в руки африканских собратьев никак не хотелось. Тогда я на макет верхом сел и закурил. Оторопели тёмные граждане. Остановились, по-птичьи головами крутят и на своем наречии чирикают. А я им тоже на своем: «Что, опоздали? Уплочено!» А они вопрошают: «Куа? Куа? А я им: «Да не куа. С паласа живым не встану». Они к моей речи большой интерес стали проявлять, видно что-то знакомое услышали, тут я и догадался – наши лумумбовские. Вижу, как старшему брату, мне свою тележку предлагают. Втроём мы его еле-еле на неё взвалили, аж колеса заскрипели. Неплохие мубята оказались, всю дорогу со мной тележку тянули, как бурлаки на Роне, и в студию вволочь помогли. Я тогда еще побогаче был и студию снимал. Эта студия – ломовой сервис, типа одиночки. Представь в коридорной системе – комнаты-нумера, узкие, как у Мони в подвале, - пенал. В этой студии плита-холодильник (если котлету греешь, то она стынет, а если пиво охлаждаешь, то оно греется), ещё мойка-помойка и душ-сортир – комбинация такая. В Париже, в одной гостинице, когда я ещё с просроченными визами бегал, совместительство было покруче – душ-сортир в шкафу: опорожняешься и прямо тут же с вешалки подштаники на себя надеваешь. А эта женевская студия – самая дешёвая отдельная хата, не считая ночлежек для хипарей и бомжей, где все вповалку и валетом и как правило за городом. Два дня я с этим макетом морочился, в общественном холле в пять раз складывал. Потом он у меня всю студию от пола до потолка занимал, я там как таракан по нему ползал.
    С этих швейцарских помоек я материалом всяким обзавелся, как то: доски, древесная плита, сборно-разборная кухня, столярный инструмент и одёжки немало. Племяшу три мешка горнолыжных ботинок храню, всех размеров, - можно теперь горнолыжную базу открывать. Два мешка пуховых подушек, отмечу, - новых! В каждом мешке штук по десять. А в мешки прячут – что, мол, не положено мусор на улице кидать, надо в мешок сложить и бечевкой завязать. А уж летнего снаряжения – матрацев для отдыха, шезлонгов, громадных надувных бассейнов для их толстопузых наследников, всяких тренажёров-жопотёров и не сосчитать. А какие шерстяные вышитые одеяла, заморской ручной работы, – музейные экземпляры! Вот Сеня, такова уж суть буржуев, заработать не дадут, а плоды труда - на помойку!









  • Трое в Крыму, не считая собаки - продолжение

  • Банное дело в Поднебесной. Продолжение сказки…