• Безопасность или развитие – или – Травматик учится отдыхать. Часть 1

  • Лабиринт Чувств, или Многоугольники

  • сейчас, когда пережитое, словно лужица пролитого чая, почти стёрто со стола памяти всеприемлющей тряпочкой бесконечно наслаивающихся друг на друга впечатлений, мне приходится, стоя на коленях возле норы, держаться за лошадиный хвост, потому что больше ничего не остаётся, кроме как бодро делать вид, что мне всё ещё есть, что сказать. хотя "есть некоторое изящество" и в том, чтобы подробнейшим образом описав некие поверхностные наблюдения и мысленные цепочки, укладывающиеся в небольшой отрезок времени, умудриться всё же ничего не сказать. но у меня даже нет сил на эти подробности, которые потянули бы, пожалуй, на главу. однако не нужно закрывать глаз, чтобы воскресить в памяти это необычайное место. строго говоря, это даже не место, это всего лишь небольшой, едва ли в метр, проём между стоящими вплотную друг к другу зданиями открытый только с улицы, - с противоположной стороны он ограничивается третьей стеной. причём, благодаря пристройке, являющейся входом в какое-то заведение под покатым козырьком, проём этот берёт своё начало только на уровне второго этажа и, вздымаясь одной из образующих его стен существенно выше второй, ловит её поверхностью закатные лучи, в вечернее время жидким золотом щедро обливающие кладку. эта самая стена, дышущая жарким маревом, каким-то чудесным образом, словно оснащённая архимедовской системой зеркал, спалившей римские корабли, доносит зыбкие лучи до самых глубин сырого простенка, тёмно красные кирпичи которого высвечиваются совершенно непередаваемым образом, поселяя в зрителе ощущение оторванности от привычной реальности и выводя за ручку из темного угла детскую веру в то, что удастся наконец найти ту самую дверцу за нарисованным очагом. я назвал этот ничтожно малый кусочек городской застройки "необычайным местом" потому, что узкая полоска, разделяющая два строения, почти соприкасающиеся друг с другом, полоска толщиной в мизинец вытянутой руки создавала пространство вокруг. как будто щель эта, являясь огромным ткацким станом, испускает мириады нитей, которые, выходя из неё, протягиваются до самого фасада домов по ту сторону бульвара и, сплетаясь и переливаясь в мерцающих азбукой морзе сквозь трепещущую листву солнечных лучах, образуют сложный рисунок окружающего пространства. и самые эти листья, и лавочки, окрашенные не оставляющей никакого пространства для кривотолков серой краской, и людей, дробным, но неиссякающим потоком поднимающихся по измождённому изгибу сухой спины бульвара, покрытой гусиной кожей щебёнки. как только, привлечённый заманчивой перспективой посидеть в кои-то веки с книгой на свежем воздухе (что безусловно носит некоторый оттенок фетишизма, равно как и романтики), я примостился напротив этого гипнотического колодца в другой мир, мои нити свились с его нитями, и я уже не мог оторвать взгляда от игры призрачного света на его стенках, каждым кирпичиком смотрящих на меня. вскоре, однако, я понял, что не совсем удачно выбрал место, потому что доски, составлявшие сиденье и спинку скамейки, кроме своего прямого назначения, служили также трассой, при том довольно оживлённой, для десятков муравьёв, поселившихся в прогнивших и разрушающихся концах балок в месте их соединения с чугунной основой. чёрные тельца сновали в пористом, испещрённом входными отверстиями гнезде, напоминающим лёгкие курильщика с санпросветбюллетеней. мне пришлось пересесть, но это не сильно помогло, потому что на другом конце скамейки распложился парень, уютно и размеренно попивающий пиво из прохладно зеленеющей бутылки, а между нами, отмечая середину расстояния от моего левого бедра до его правого, и как бы деля сиденье на посадочные места, рассчитанные на средней комплекции двух человек, лежала банка коки. я мог бы встать и выбросить её в урну, но, посмотрев по сторонам, понял, что единственная урна стоит слева от моего соседа, и отбросил эту идею, застыдившись суетиться перед ним. раскрыв книгу, я тут же погрузился в повествование, но банка и муравьи не выходили у меня из головы. правильно, как я позже убедился, связав их в одно целое, я взял банку и, всё ещё стыдясь своей суетливости, просто переложил её из одной колеи в другую, ближе к краю. действие, разворачивающееся на страницах книжки, которую я приобрёл за смешные деньги пару дней назад на развале, захватывало неотвратимо и заставляло постоянно ёжиться от шершавой и колкой горечи, которой было насыщено всё, включая аннотацию на обложке и нумерацию страниц, - всё, что вмещало в себя это издание в мягком переплёте. постепенно это покалывание и зуд стали просто непереносимыми. повествование слилось с окружающей меня действительностью. я, в школе на спор обсасывавший дождевых червей, не мог отделаться от позорного, почти панического отвращения и ругательски ругал себя, злясь на неведомо откуда взявшуюся брезгливость и какую-то женскую сводящую с ума боязнь этих тварей, могущих оказаться у меня под рубашкой. усилием воли мне приходилось унимать этот зуд, порождённый моим нездоровым воображением, чтобы не давать повода парню посчитать меня ненормальным. всё-таки, время от времени я, показывая своё в меру заинтересованное безразличие, многозначительно косился на утроившееся количество муравьёв на месте, где раньше лежала банка кока-колы. теперь я пожалел, что переложил её, потому что раньше паломничество к сладкой влаге шло своим чередом, и муравьи, снуя, всё-таки не задерживались надолго, растягиваясь тонкой цепочкой от банки до гнезда. теперь же, не находя цели своего путешествия на прежнем месте, они никуда не уходили, а в растерянности топтались там, где, вероятно, ещё сохранялся запах коки. прибывали всё новые и новые силы, увеличивая затор на трассе и зуд в моём мозгу. накал достигал предела, герои книги испытывали страшные душевные мучения, муравьи в моём сознании облепляли меня, и единственным утешением в этом крошечном аду было смотреть на удлинняющиеся тени камушков на дороге и всё явственнее сгущающуюся темноту в проёме между домами напротив. смотря на него, я обдумывал, кого и как нужно сфотографировать здесь, мысленно кадрировал фото, и от этих мыслей мне становилось легче. в изумрудно зелёной траве, то скрывясь за широким основанием фонарного столба, то проворно выбегая из-за него, паслась маленькая трясогузка. созерцание этой картины незаметно принесло моей душе долгожданный покой. Мицу с женой вышли из автобуса, и я вздохнул с облегчением. вскоре мой сосед встал и, культурно положив опустевшую бутылку в урну, ушёл, слившись с белеющим просветом в деревьях. я последовал его примеру, выбросив злосчастную баночку в переполненный вазон. сев на его место, я устроился поудобнее и с наслаждением вернулся к тексту, но через несколько минут не дававшая мне покоя мысль заставила снова прервать чтение. встав, и вынув брошенную мной банку из груды бутылок, я направился к середине лавки, где всё ещё толпились растерянные муравьи, и вытряс остатки жидкости на то место, которое без конца ощупывали десятки усиков. смотря на то, как разом оживившиеся бедняги припали к желанному нектару, я прислушивался к разливавшейся во мне гармонии, которая приятно тяжелила всё тело. солнце скрылось за крышами низеньких здесь домов и холодок пополз за ворот тонкой шёлковой рубашки.


  • Безопасность или развитие – или – Травматик учится отдыхать. Часть 1

  • Лабиринт Чувств, или Многоугольники