Соц сети



  • Против течения

  • Говорят дети :)

  • Томас (Тумас) Транстрёмер (швед. Tomas Tranströmer; род. 15 апреля 1931 в Стокгольме) — крупнейший шведский поэт XX века. Транстрёмер рассматривается, наравне с Эмануэлем Сведенборгом, Августом Стриндбергом и Ингмаром Бергманом, не только шведами, но и всей современной мировой культурой как один из тех, кто составляет так называемое лицо национального шведского мировосприятия во всеобщем мировом и интернациональном целом, то есть — выходящем за рамки узко-национального.

    По основной профессии — врач-психолог; работал в этом качестве сначала в тюрьме для несовершеннолетних, позже — с лицами, получившими тяжкие (порой неизлечимые) увечья на рабочих местах.
    Профессиональный пианист. После тяжёлого инсульта в начале 1990-х, из-за которого у него отнялась правая часть тела, речь и способность владеть пером, научился писать левой рукой и даже стал исполнять музыку для «левой руки» на фортепиано, зачастую написанную специально для него современными западными композиторами.
    Почти всю жизнь провел в городе Вестерос. Сейчас живёт вместе с женой Моникой в Стокгольме.

    http://www.livelib.ru

    РОСЧЕРКИ ОГНЯ (1983 г.)

    В мрачные месяцы жизнь моя сыпала искрами только тогда,
    когда мы предавались любви.
    Как тропический жук то вспыхнет, то погаснет, то вспыхнет, то погаснет -
    лишь по трассирующему в темноте пунктиру можно увидеть,
    куда он летит под окнами.

    В мрачные месяцы душа моя сжималась в комочек,
    как неживая,
    тогда как тело прямиком направлялось к тебе.
    Мычало ночное небо.
    Мы украдкой доили космос и поэтому выжили.


    C-dur

    Когда он шел с любовного свиданья,
    уже кружился снег.
    Зима пришла,
    пока они лежали вместе.
    Светилась белым ночь.
    И радостно шагал он.
    И город весь кренился.
    Улыбки мимолетны —
    все улыбались в распахнутых воротниках.
    Какая воля!
    И вопросительные знаки пели о бытии Творца.
    Так думал он.
    И музыка на волю
    летела в быстрый снег
    широким шагом.
    Все на пути к тональности C-dur.
    И компас повернулся на C-dur.
    Один лишь час без мук.
    Какая легкость!
    Все улыбались в распахнутых воротниках.

    АЛКЕЕВА СТРОФА

    В майском лесу жизнь моя катит фурой:
    призрачной. Птичий гам. В луже – личинки
    комаров: в бесноватом танце
    тысячи вопросительных знаков.

    В те же леса, к тем же словам сбегаю.
    Бризом дохнет, и ледяной дракон мне
    лижет темя, а солнце жарит.
    Фура сгорает в огне холодном.

    СЛЕДЫ (1958 г.)

    Два часа ночи: сиянье луны. Поезд остановился
    посреди чистого поля. Вдалеке пунктиром - огни города,
    холодно мерцающие на грани зрения.

    Как будто некто так глубоко погрузился в сон,
    что никогда не вспомнит, что был там,
    вернувшись в свою комнату.

    И как будто некто так глубоко погрузился в свою болезнь,
    что всё, бывшее днями жизни его, превратилось в несколько
    мерцающих точек, холодных крошечных точек,
    роящихся на грани зрения.

    Поезд стоит, совершенно застыв.
    Два часа ночи: яркая луна, звёзд почти нет.

    ГОГОЛЬ

    Шуба холодная, негустая, как голодная волчья стая.
    В лице – белизна. Листая
    свои страницы, он слышит из чащ протяжный
    вой ошибок, фантомный смешок потери.
    И сердце лопается, как бумажный
    обруч, когда в него прыгают эти звери.

    Закат по стране продвигается, как лиса,
    задевая хвостом траву и не бередя лица.
    Небо гремит копытами, тень от брички
    бросая на желтые окна (возьмем в кавычки)
    имения моего отца.

    СПб упирается в меридиан
    (ты видел башню недоупавшую?) вымиранья,
    и во льду кварталов последний из горожан
    фланирует, как пиранья.

    А он изнурен постом и стадным смехом. Но смех
    расплылся над кромкой лесной. Трухлявы
    столпы человечества. Как лоснится
    Млечный Путь душ, как белый сверкает мех!
    Так взойди в свою огненную колесницу
    и вон из этой державы!

    СОН БАЛАКИРЕВА

    Черный рояль, глянцево-черный паук,
    дрожит в паутине, сплетаемой тут же. Звук

    в зал долетает из некой дали,
    где камни не тяжелее росы. А в зале

    Балакирев спит под музыку. И снится Милию
    сон про царские дрожки. Миля за милею

    по мостовой булыжной их тащат кони
    в нечто черное, каркающее по-вороньи.

    Он в них сидит и встречается взглядом
    с собой же, бегущим с коляской рядом.

    Он-то знает, что путь был долгим. Его часы
    показывают годы, а не часы.

    Там плуг лежал в поле, его разрыв,
    и плуг был мертвою птицей. Там был залив

    с кораблем, почти что затертым льдами,
    темная палуба, люди толпятся там, и

    дрожки буксуют, скользят ободья,
    будто месят шелк, и корабль-то вроде

    как военный. Написано: "Севастополь".
    Он поднимается на борт. Навстречу матрос, как тополь:

    "Гибели ты избежишь, если сможешь сыграть на этом", –
    и показывает на инструмент, похожий по всем приметам

    на трубу или фонограф, или же на запчасть
    неизвестной машины. Есть, от чего запасть.

    В столбняке от страха, он понимает: это
    то, что ход обеспечивает у корвета.

    Он оборачивается к матросу, который ближе
    к нему, и умоляет того: "Смотри же,

    перекрестись, как я, перекрестись, не стой!"
    Матрос смотрит сквозь него, как слепой,

    руки – раскинуты, голова – как спущенный шар.
    Поза – прибитого к воздуху. Тут удар

    барабана. Еще один. Аплодисменты! Сон
    обрывается. Балакирев вознесен

    тысячей крыльев, гремящих в набитом зале.
    Он видит, как музыкант покидает рояль, и

    врываются звуки с улицы, куда уже бросили дрожжи.
    И дрожки во мраке тают секундой позже.

    ВЕРМЕЕР

    Крыши у мира нет. Есть – стена, сделай шаг –
    и начинается шум, таверна
    со смехом и руганью, бой часов и битье по зубам, свояк
    с поехавшей крышей, пред коим дрожат безмерно.

    Дикий взрыв и топот опоздавших спасателей. Корабли,
    надутые ветром и важностью. Деньги, стремящиеся в основе
    своей не к тем людям. Претензии, что легли
    на претензии. Тюльпаны в поту от предчувствий соцветной крови.

    С этого места, сквозь стену – прямехонько в мастерскую,
    в мгновенье, живущее дальше само
    собой. "Урок музыки" и (я рискую
    ошибиться) "Женщина в голубом, читающая письмо" –
    она на восьмом месяце, у нее два сердца, но вера
    одна. Позади нее карта какой-то Terra

    Incognita... Дыхание замирает... Неизвестная голубая
    драпировка сливается с креслами. Золотые
    гвозди врываются в комнату, застывая
    в воздухе, как не забитые, а – влитые.

    Уши заложены от глубины и высоты одновременно.
    Это – давленье на стену с другой ее стороны.
    Оно заставляет явленья парить. А стены
    делают кисть устойчивей. Наличие же стены

    рано иль поздно толкает на
    прохождение сквозь... Это – нужно, хоть после – нужна аптека...
    Мир – один, ну а стен... Стена
    есть, по сути, часть человека,
    ибо знает он или не знает, а это – ген
    взрослых... Лишь для детей не существует стен.

    Где кончаются стены, там
    начинается небо. Как молитва стен пустоте.
    И та
    лицо обращает и шепчет нам:
    "Я – открыта. Я – не пуста".












































































































  • Против течения

  • Говорят дети :)