Соц сети



  • Рассказ “Шкатулка памяти”

  • ВОЛГА / VOLGA, “Дом” 3.02.06

  • Жизненные стратегии как проявления возможности 

    Стоит начать с человека вообще, указав на то, что человеку присуще две формы активности как проявления его разумной по характеру субъектности; причем, активность является непременным атрибутом субъектности как таковой. Детальное описание диалектики этих форм активности субъекта в его отношениях с миром было дано в свое время Гегелем посредством описания процессов субъективации и объективации; эти процессы в поле отношений, порождаемых человеком, получают дополнительное смысловое уточнение в парах «распредмечивание – опредмечивание», «присвоение – отчуждение», «освоение – самоутверждение». Последняя пара – освоение и самоутверждение – это, по сути, уровень ценностных, смысловых отношений субъекта с миром других субъектов.

     

    Сутью субъективации является присвоение, притяжение как путь единения много в одном, путь усложнения (развития – Н.Х.) субъекта через рефлексию – движение к себе через иное. Объективация есть отчуждение, отталкивание как путь расщепления одного для многого, как то, что сохраняет и проявляет субъект[1]. Характеризуя проявление этих модусов человеческой активности, Гегель пишет: «Индивид или предоставляет потоку действительности свободу влияния на себя или обрывает и преобразует его»[2]. Побуждающая сила изменяет иное-другое, его границы; побуждаемая иным-другим сила изменяет границы и содержание субъекта. Эти две формы активности субъекта есть его внутренняя активность и внешняя. 

    Внутренняя активность связана с освоением мира. Освоение – это процесс самоусложнения субъекта, это субъектно-развивающее отношение к иному, сопровождающееся процессами присоединения себя к другому (иному), резонирования с миром, восприятия его своим, это – процесс обретения человеком себя через единение с другим (иным), гармонию с низшим, равным, высшим. Главный итог освоения – это самоусложнение, включающее в себя приобретение новых психических свойств, знаний, умений, качеств характера. Освоение – это субъективация иного-другого, его распредмечивание, присвоение иного как его утверждение в себе (например, приспосабливание), присвоение иного себе для себя. Также она выражается в расширении и углублении эмоционально-чувственного опыта, в переживание смысложизненной напряженности своего существования. Освоение как процесс внутренней активности, упорядочивающей, выстраивающей связи для единения осваиваемых иных в себе, есть гармонизация.

    Внешняя активность человека проявляется в способности самоутверждаться, достигая максимально возможной для конкретного человека степени открытости. Самоутверждение – это субъектно-созидающее отношение, выражающееся в процессах субъектной идентификации с сущностными силами человека через индивидуализацию, осознания и утверждения своего Я, достоинства, ценности и самоценности; это – путь к совершенству и способ его адекватной реализации, это – условие сохранения себя в процессе единения с другим (иным)[3]. Самоутверждение, по сути – это объективация субъекта деятельности, его опредмечивание в словах, поступках, материальных вещах и т.п., это – отчуждение себя от себя в ином и отчуждение себя от иного для самосохранения (что тоже есть утверждение себя). Это приводит к возникновению четкой границы своё – иное-чужое; здесь самоутверждение является источником дисгармонии, так как оно всегда есть выход за границы – себя ли, других ли – но выход, который разрушает старую гармонию и вполне (но необязательно) ведет к новой.

    Полноценное человеческое существование предполагает наличие обеих форм активности, но жизнь конкретного человека оформляет их уникальное сочетание в отношениях с другими людьми. Но вообще, имеется два базовых конструктивных типа сочетаний – стратегий индивидуального отношения к иному-другому: приоритет самоутверждения над освоением и приоритет освоения над самоутверждением. Стратегия – всегда выражает вот эту вот связь субъекта с объектами; причем, именно она является системообразующим элементом и этих отношений, и самого субъекта; у последнего, его цель собственного бытия выражает эту стратегию. Жизненные стратегии превращают внутреннее и внешнее пространства субъекта в единое целое смысловое поле его бытия. Коротко, сущность этих стратегий можно выражается в следующем. 

    Приоритет самоутверждения над освоением говорит о том, что субъект деятельности нацелен на самоутверждение в мире, а освоение играет вспомогательную роль. Иное чаще всего воспринимается в качестве того, что следует покорить, преобразовать в соответствии со своими интересами, что, по сути, есть борьба с иным. Это такой активный вариант самоутверждения в мире. Освоение в рамках этих отношений имеет два смысла. Первый, естественный, – самоусложнение в процессе диалога с иным; таким образом понятое освоение в отношении самоутверждения может быть выражено так: «Осваивать столько, сколько требуется для самоутверждения». Второй смысл освоения проявляется как результат самоутверждения в ином, усложнение собой и через себя внешнего мира как присвоение его себе. Это проявляется, например, в таких выражениях как «освоить целину», «освоение земель североамериканских колоний» и т.п., что отражает именно контекст внешнего подчинения, а не внутреннего освоения. Этой стратегии могут стать слова: «От изменения мира к изменению себя, чтобы наиболее эффективно изменять мир».

    В приоритете освоения над самоутверждением первое переживается как цель, второе – как средство. Иное в этой перспективе воспринимается как ресурс собственного развития, который ценен сам по себе; а значит, следует иное не покорять, а себя под это иное изменять; речь идет о преображении иного в себе, о внутреннем самоусложнении. Самоутверждение в этом варианте имеет две стороны. Первая, это – активное самоутверждение как преобразование иного под себя; взаимоотношение активного самоутверждения и освоения можно описать так: «Самоутверждаться столько, сколько это необходимо и достаточно для освоения мира». Вторая сторона самоутверждения, отражающая процесс освоения иного, – это сохранение своей идентичности в диалоге с иным, в самоизменении. Лозунгом этой жизненной стратегии могли бы стать слова: «Изменяя себя, мы изменяем мир, но только чтоб снова самоизменяться, не теряя себя при этом».    

    Таким образом, возможность существования маскулинных и фемининных стратегий заложена в способе человеческого бытия – быть субъектом своей деятельности как особого рода активности. Но эти возможности актуализируются социо-культурной средой; поэтому мужское и женское – модусы бытия «человека вообще». Так сложилось, что определенные культурно-исторические реалии и био-социальная реальность человеческого бытия соотнесли эти два возможных варианта сочетаний двух форм активности с мужским и женским образами[4], закрепившихся, с точки зрения одних, в содержании социальных ролей, с точки зрения других, еще и в архетипах маскулинности и фемининности. Первичное распределение социальных ролей в первобытном обществе между мужчиной и женщиной, обусловленное деторождением женщин и обеспечиванием мужчинами защиты для выживания детей и женщин, сформировало образцы для поведения каждого из полов. А определенное поведение предполагало свою организацию психической деятельности, востребовало определенные формы мышления, что и закрепилось в архетипах мужского и женского, стратегиях их существования.

    Также, эти стратегии оформляются в результате приобретения разного детского опыта в отношениях с матерью, который является основой психологического становления личности. В психологической теории, излагаемой, например, Кэрол Гиллиган в своей работе «Иным голосом: психологическая теория и развитие женщин», можно найти такое объяснение возникновению этих особенностей: «…взаимоотношения и особенно случаи взаимозависимости переживаются женщинами и мужчинами по-разному. Для мальчиков и мужчин обособление и индивидуализация необходимым образом связаны с формированием половой идентичности, поскольку отделение от матери является существенным для развития маскулинности. Для девочек и женщин проблемы фемининной идентичности не зависят от достижения обособления от матери или прогресса индивидуализации»[5], и далее: «…маскулинность определяется через обособление, в то время как фемининность определяется через единение»[6].

     Объяснение актуализации этих стратегий именно в этом виде может быть различным, даже взаимодополняющим; но это нисколько не умаляет того факта, что все это – способы обналичивания, обнаружения возможного, переводящие его из еще-не-существующего в уже-существующее. Так что, именно предопределенное нашей разумной субъектностью осознанное и осмысленное отношение к другому-иному в виде двух форм активности и сопровождающих их процессов являются антропологической основой, данностью рождения миров мужского и женского.     

    Жизненные стратегии: мужское и женское 

    Итак, мужское начало коррелируется со стратегией, в которой самоутверждение является приоритетным по отношению с освоению; женское же напротив – «исповедует» приоритет освоения мира над самоутверждением. Мужская активность более явна, так как направлена вовне, женская активность внешне может выглядеть как пассивность, но в действительности это – проявление восприимчивости как формы внутренней активности. Самоутверждение предполагает процесс борьбы, соревновательности; освоение связано с потребностью упорядочить, установить связи между частями, создавая единое целое.

    Процесс самоутверждение верифицируем, прежде всего, по достигнутому результату, тогда как процесс освоения в принципе не может быть закончен никогда (в этом смысле, процесс самоутверждения – дискретен, процесс освоения – непрерывен), и это нахождение в процессе для женского и есть сам результат. В процессе самоутверждения часто переживается состояние одиночества; именно мужское одиноко по природе, ведь соперничество и дискретное восприятие пространства лишают совершенных горизонтальных связей, вызываю чувство отделенности от всего; так, «настоящий мужчина знает: все, что у него есть – это только он сам, и что он никуда не направляется. В глубине своей души он сознает: ему некуда и не к кому бежать»[7]. Мужское испытывает лишь вертикальную связь с чем-то, что называют Богом, Буддой, Ничто. Это одиночество, экзистенциальное по своей природе, и переживается часто как столкновение с Пустотой, порождающее потребность заполнить её в деятельности, убежать от неё в социально-значимые практики. Процесс же освоения мира и чувствование его временения порождают в женском экзистенциальное переживание единения и Полноты.   

    Наличие этих стратегий видно уже с детства. Так, К Гиллиган в той же работе приводит особенности детских игр мальчиков и девочек, выявленных Жанет Левер. Она пишет: «Традиционные игры девочек – …это игры, где играют по очереди, соревновательность в них не главное, поскольку победа одного не обязательно означает поражение другого. Вследствие этого менее вероятно возникновение споров, требующих разбирательства. В самом деле, большинство девочек, которых опросила Левер, утверждали, что, когда вспыхивала ссора, они прекращали игру. Девочки предпочитали продолжать взаимоотношения вне игры, нежели разрабатывать ее правила во избежание споров. Левер делает вывод, что в играх мальчики учатся независимости, организационным навыкам, необходимым для координации деятельности больших различающихся групп людей. Участвуя в контролируемых, социально одобряемых соревновательных ситуациях, они учатся соперничать сравнительно открытым способом: играть со своими врагами и состязаться со своими друзьями – все в соответствии с правилами игры. В противоположность этому, игры девочек обычно зарождаются в маленьких, более близких группах, часто это игры двух лучших подруг и в уединенном месте. Такая игра копирует социальную модель первичных человеческих отношений… Таким образом, она в меньшей мере ориентирована, по выражению Мида, на усвоение роли "обобщенного другого" ("the generalized other")… Но она способствует развитию эмпатии, чуткости, необходимых для принятия роли "конкретного другого" ("the particular other"), и в большей степени направлена на знание другого как отличного от себя»[8].  

    Интересны также наблюдения за особенностями мужской и женской дружбы. Мужская дружба – это, прежде всего, сотрудничество и взаимопомощь как преодоление соперничества будь то в радости, будь то в горе. Она носит дискретный характер: «по случаю», но верная. Отдать все за друга – проявление высокой мужественности; мужская дружба реализуется, прежде всего, через поступки. Женская дружба существует лишь в непрерывных эмоционально-чувственных контактах: в сопереживании, сорадовании всем фактам жизни женщин и их окружения; она есть проявление способности чувствовать единство существующих отношений. Дружба женщин – хрупка как всякая гармония, над сохранением которой надо по-настоящему работать.  

    Описанные жизненные стратегии максимально проявляются в смысложизненных установках и устройстве ценностного пространства мужчин и женщин. Ниже будет уделено внимание только раскрытию сердцевины ценностно-смыслового пространства, создающей в нем уникальные узоры и оттенки мужского и женского; это будет сделано, по большому счету, для того, чтобы еще нагляднее показать действенность жизненных стратегий.   

    Смыслообразование мужского бытия связано с понятием «совершенствование», женского – «гармония, гармонизация».

    Приоритет самоутверждения делает более актуальным идею совершенствования мира и себя, порождая мир культуры, мир цивилизации (хоть оно и несет в своей деструктивности опасность самоотчуждения и прекращения развития). Дело в том, что совершенствование выражает максимально положительный результат внешней активности; причем, совершенство понимается как «отсутствие недостатков, темных пятен и неясностей»[9]. Недаром мужское ассоциируется не просто с поступком (со способностью к поступку), но с близким к совершенству поступком. Суть мужского для себя – самопреодоление.

    В женском варианте приоритет освоения востребует более процесс гармонизации во взаимоотношениях «я и мир», чтоб не произошло субъективной аннигиляции или болезненного самозамыкания как прекращения освоения. Гармония является выражением упорядочения, естественного в своей основе, причем, связанного более именно с внутренней активностью. Гармония – это «полнота и целостность», которая «включает в себя даже темноту, но соединяет и сочетает в себе темные и светлые элементы»[10]. Это – то в чем женское живет, и через что оно являет себя, в чем оно самовосстанавливается. 

    Хотя, естественно, совершенствование по-мужски так же имеет отношение к гармонии. Но мужское создает гармонию как новую меру порядка и хаоса, которая мыслиться как моральная задача, тогда как женское схватывает и предъявляет её «здесь и сейчас». Мужское часто воспринимает женскую гармонию как хаос, как нечто первозданное, неокультуренное, как не смоделированный порядок (и в этом смысле, как ничто), врывающийся в его бытие; для него существует лишь искусственно созданная гармония. В этом смысле, творчество по-женски – это индивидуальная форма предъявления уже-существующей-гармонии; творчество по-мужски – индивидуально созданный собственный порядок. «Женщина открывает то, что существует всегда, а мужчина выходит за переделы и творит что-то новое или, по крайней мере, думает, что творит»[11],– эти слова звучат как подтверждение выше описанного этого видения.

    Женская гармония связана с совершенством, но не как с совершенствованием, а как с переживанием совершенства здесь-и-сейчас как меры прекрасного и безобразного. Гармоничная женщина и есть совершенная женщина. Хочется вспомнить мысль Ницше о том, что «совершенная женщина есть более высокий тип человека, чем совершенный мужчина, но и нечто гораздо более редкое»[12], котором, конечно, женское совершенство описывается им как эстетический феномен. В этом он фактически вторит И. Канту, который все в упоминавшейся уже работе писал: «Женщины избегают дурного не потому, что оно несправедливо, а потому, что оно безобразно, и добродетельными будут для них поступки нравственно прекрасные»[13].

    Именно совершенствование и гармония как квинтэссенции маскулинности и фемининности наиболее отвечает пониманию принципиальной различности мужчин и женщин новой волной феминизма, которая противопоставляет эти начала как природу и культуру / цивилизацию (правда, частенько ими забывается факт присутствия в каждых мужчине и женщине обоих начал). Но то, что стремление совершенствовать и совершенствоваться является источником развития культуры, мне кажется, никто не спорит, так же с тем, что стремление к гармонии более – природосообразно, чем культуросообразно.   

    Мужское и женское существуют в диалоге друг с другом, нуждаясь друг в друге, дополняя друг друга. Т.к. любое самоутверждение связано с напряжением сил, с борьбой, с конфликтами, что, в конечном итоге рождает внутреннюю тягу к гармонии. Мужчина инстинктивно тянется к женственности, к тому самому «огню в сосуде» (как писал Заболоцкий), которая способна гармонизировать, радовать, умиротворять, вдохновлять на свершения-поступки. С другой стороны, гармония – хрупка, беззащитна как всякая подлинная красота, и рядом с таким проявлением женского мужское не может не становиться, не быть мужским. Женское нуждается в мужском как силе, способной сохранить, защитить эту красоту-гармонию, совершенствуя при этом мир и себя. Так и вспоминается идея Канта из той же работы про возвышенное и прекрасное, что целью природы полового влечения (и вообще диалога мужского и женского – Н.Х.) является «еще больше облагородить мужчину через влечение к другому полу, а женщину через него же сделать еще более прекрасной»[14].

     Понимание сути вышеописанных смысложизненных акцентов открывает путь к объяснению различия в оттенках ценностных миров мужского и женского в отношении категорий добро, красота, свобода, справедливость, милосердие, порядок, спонтанность, любовь и т.п. А особенности ценностных миров будут проявляться в жизненных целях, в реализации своих многообразных социальных ролей, в психологии повседневного поведения, но в этой статье не ставилось задачей показать все многообразие проявления маскулинной и фемининной жизненных стратегий.

    Таким образом, отвечая на вопрос: как возможны мужское и женское,– следует сказать, что возможность существования маскулинных и фемининных стратегий заложена в способе человеческого бытия – быть субъектом своей деятельности как особого рода активности. Человек так устроен, что, будучи внутренне и внешне активным, соединяет в себе обе стратегии. Не последнюю роль в возникновении этих стратегий играют, скорей всего, и биологические особенности пола, освещение которых также не входило в задачи этой статьи. Внешние же, социокультурные, условия проявляют и оформляют базовые жизненные стратегии в уникальный каждый раз танец мужского и женского.

     




    [1] Гегель Г.-Ф. Учение о бытии // Гегель Г.-Ф. Наука логики. Книга 1. Учение о бытии. Т.1. М.: Мысль, 1970.

        С. 245–246.

    [2] Гегель Г.-Ф. Феноменология духа // Гегель Г.-Ф. Сочинения. Т.IV. М., 1959. С. 164.

    [3] Орлов Б.В., Эйнгорн Н.К. Духовные ценности: проблема отчуждения. Екатеринбург, 1993. С. 82.

    [4] Но следует заметить, что, по мнению автора, данные стратегии и их сочетание присущи любым субъектам деятельности: от отдельного индивида до локальных цивилизаций. В сложных социокультурных системах эти стратегии приобретают вид устойчивых тенденций, качество инертности. На уровне же человека, конкретных мужчин и женщин они представляют собой единую динамическую систему.  

     

    [5] Гиллиган Г. Иным голосом: психологическая теория и развитие женщины. // Этическая мысль: Научн.-публицист. чтения. 1991 / Общ.ред. А. А. Гусейнова. – М.: Республика, 1992,

     http://psyberlink.flogiston.ru/internet/bits/gilligan.htm.

    [6] Там же. В связи с этим высказыванием стоит вспомнить идею Юнга о необходимости обособления от матери для развития личности, но процесс гендерного обретения себя вносит здесь свои коннотации. Так, для мальчиков обособление – цель; их развитие идет от обособления как выхода из подчинения матери, из-под её опеки к заботе о матери, в том числе, и как о женщине (иначе мы имеем дело с «маменькиным сынком»). Эта забота – то же проявление возвращения к маме-женщине, но не на равных; это – отношения покровительства (любви-опеки, защиты) со стороны повзрослевшего, ставшего мужчиной, сына. Становление девочки – это обособление для единения: уход от подчинения к установлению эмоционально-чувственной связи, к заботе как о женщине-маме – это есть процесс единения: на равных из понимания единства женской природы.

    [7] Марез Т.  Мужское и женское, http://theunmares.narod.ru/.

    [8] Указ. изд.

    [9] Джонсон Р. Он: глубинные аспекты мужской психологии. М.: «Когито-Центр», 2008. С. 137.

    [10] Там же.

    [11] Там же. С. 118.

    [12] Ницше Ф. Человеческое слишком человеческое // Ницше Ф. Избранное. Минск: Попурри, 1997. С. 101.

    [13] Кант И. Указ. соч. С. 155.

    [14] Там же. С. 165.

     




  • Рассказ “Шкатулка памяти”

  • ВОЛГА / VOLGA, “Дом” 3.02.06