• Овод не Войнич.часть 2.

  • Безымянный 303405

  • РУКИ АФРОДИТЫ

    1.

    Хирург и художник никогда не вели задушевных бесед, они вовсе не были знакомы, хотя обитали в одном теле; они смотрели в разные стороны, как физиономии двуликого Януса.

    Душа, если Господь не солгал о ней, имеет две стороны, должна иметь, как монета - аверс и реверс, чтобы судьба всегда могла раскинуть случаем.

    Так рассуждал художник. Он был плохим художником, но для любого художника действие - только форма мысли.

    На сей раз судьба держала монету не на жизнь, а на смерть в потном кулаке.

    Хирург же не привык рассуждать.

    Хирург был хорошим хирургом, военно-полевым хирургом- профессионалом, умеющим усыпить и ампутировать так же ухватисто, как обезболить и пришить.

    Он не привык рассуждать, потому что боль безрассудна, она умеет только умолять и всегда опережает работу мысли на скорость пули; а ещё потому, что чаще ланцета и бинтов пользовался штык-ножом. Он не был убийцей, он только был солдатом одной из тех войн, о которых молчат газеты, но вещают кухни. Он шагнул к войне, когда, выпускник художественного училища, провалив первую выставку разуверился в собственном искусстве творить отвлечённые миры и припал к крови и плоти на кафедре медицинского вуза, он шагнул в войну, когда под Кандагаром погиб его отец - кадровый офицер советской тогда армии. Войны не выбирают, всемирная церковь войны сама выбирает себе невест. И платит за верность - жизнью после жизни в надгробных звёздах либо молчаливых тостах однополчан. И платит за вечность - валютой страны-крестника, давшей войне имя.

    Но однажды война закончилась.

    Его сослуживцы выпали всей обоймой "в мир", так они по-монашески братски иронически звали жизнь, где "не уворуй" тягче "не убий". А он, Хирург, остался в стволе. Он оказался патроном, которым не играют "русскую рулетку".

    2.

    Когда Хирург был Художником, он вглядывался в текучие очертания безрукой Афродиты и тяжело дыша под плоским музейным потолком, думал, какие волшебные должно быть были руки у волшебной ней.

    Художник любил Афродиту, любил даже безрукой, он страдал от того, что не носил в себе гения Пигмалиона - оживить изваяние, но руки... подарить ей руки, достойные её; руки, отбитые временем, стали его мечтой. Может быть тогда она заживёт, - думал Художник, - и что она сделает? Прикроет стыдливо груди, умещающие в ладонь, кистями рук, как кистями винограда Пилоса, либо распахнёт руки ему, Художнику, вновь одарившему её ими, распахнётся ему вся, как душа - творцу, пусть мимоходному и самонадеянному творцу, но всё же..

    Однажды художник продал наследованную столичную квартиру и заказал у хорошего мастера (сам он понимал, что художник из него неважнецкий) копию своей Афродиты и уединился с ней в глубоком и огромном брошенном доме, над которым ночами сквозь столетние ветви дубов постреливал звёздами Млечный, а днём гасло солнце, утоляя жажду древесных исполинов. Это был неуютный и уродливый дом - толи вековой особняк бездарного купчины, толи безвкусная дворянская усадьба на отшибе хозяйской жизни; с течением лет он стал страшным домом - из тех, что смотрят слепыми окнами внутрь себя, скрипят половицам и вполголоса поют покосившимися венцами.

    Но у Художника была Афродита, которая жаждала рук - обнять его, и Художнику было хорошо с ней на окраине быта, где на закате душными отравленными травами вечерами, полными туманов и запахов можжевельника, он мог становиться Хирургом,.


  • Овод не Войнич.часть 2.

  • Безымянный 303405