• Тотализатор

  • Фрагменты

  • КРЫЛЬЯ АЛЁХИНА

    Настоящий факт мог бы положить начало фантастической повести или, того хуже, романтического романа. Но на свете происходит всё, чему дозволено происходить в мире броуновского движения молекул и судеб - и потому случилось так, что у инженера Алёхина выросли крылья.

    Итак, у Алёхина выросли крылья. Выросли ночью, но только под утро он почувствовал, как что-то твёрдое, как скомканная простынь, упирается в рёбра, попытался сменить бок, глянул на часы, вскочил с постели и…

    Крылья! Широкие, с кожаными, как у летучей мыши, перепонками цветов разлитой солярки, отливающие металлом крылья - вот, что увидел Алёхин.

    Алёхин не удивился новообретению и, будучи практичным, технически образованным человеком, прежде всего озадачился вопросом: не бутафория ли? Так, помашешь - а там отвалятся, как подмётки после распродажи.

    Алёхин расправил крылья, взмахнул ими, так, что по комнате полетели газеты - и, врезавшись теменем в потолок, едва не снеся люстру, рухнул на пол.

    В голове и желудке мутило от удара, но Алёхин был удовлетворён. Крылья “функционировали”.

    Оценил Алёхин и то, что крылья складывались вполне компактно, особо не выделяясь под осенним, видавшим виды, плащом. Может, лопатки такие у человека торчащие? Мало ли что может торчать у свободного человека свободной страны - никто ведь не тычет пальцами в то, что торчит. Торчит - значит, так ему, человеку надо. А, возможно, даже необходимо и достаточно.

    Впрочем, это уже философия, а философию Алёхин презирал, как “науку наук”, не знающую основ тригонометрии. “Наука наук - масло масляное. А бутерброд склонен падать маслом вниз. С такого “бутерброда” никогда сыт не будешь - рассуждал Алёхин.”

    Алёхин распахнул шифоньер и, выворачивая шею, оглядел спину.

    - Теперь в поликлинику носа не сунешь! - вдруг вслух разозлился Алёхин, - только покажись доктору: “рубашечку снимите… артефакт! на опыты!..”

    Вообще-то Алёхин слыл душой-человеком и по утрам вставал, что называется, “с той ноги”. Но эта злость была какой-то настоящей, тяжёлой, как кожаная ноша за спиной…

    На работе Алёхин обозвал пожилую наладчицу “старой грыжей”, попутно уведомив начальника ОТК, что тот со своими ГОСТами и ТУ на мозги капает хлеще рукомойника.

    “С похмела, - простили работяги зарвавшегося тихоню-инженера, - с похмела человек человеку друг товарищ и брат, но только такому же человеку, который с похмела. Иначе и выпивка и лозунг теряют логику”.

    Тем не менее, на рабочих Алёхин наорал, запер “обеденное” домино в сейф и, вообще, заявил, что квартальный план летит к Дьяволу, но, усмехнувшись, добавил, что это даже хорошо - значит, квартальный наш, раз летит, ангельской породы, хотя бы и падшей.

    Рабочие не поняли, но сообразили, что инженеру, сообразно его словам, правда пора “сообразить” - и даже зашептались, кому бежать “за угол”.

    Однако Алёхин пнул токарный станок, сплюнул и энергично шевеля лопатками отправился домой, “послав” на проходной обалдевшего охранника.

    Ночью Алёхин, разоблачившись до трико, сиганул с балкона и совершил облёт городка. Сверху здания казались спичечными коробками, а пустынные улицы неоновыми каньонами.

    Алёхин чувствовал в крыльях неимоверную силу - он взмыл в зенит, туда, где уже не хватает дыхания и видна кривизна горизонта; увидел звёздное, не задымленное небо, ровно горящую дорогу Млечного… Потом ему в голову пришла одновременно детская и дурацкая мысль - начинить полую пудовую гирю порохом и сбросить на город - что будет?

    - Мысль морально устаревшего бомбардировщика, - рассмеялся Алёхин, паря и снижаясь.

    Алёхин приземлился у какого-то моста на окраине, в старом полутёмном районе, так что не разобрать было, что за мост - толи над речкой, толи над чёрной гладью автострады.

    Он уселся на парапете, болтая ногами и рассуждая, что крылья отросли не зря, а для какой-то пользы. Не додумавшись до пользы, Алёхин ощутил себя одиноким, потянулся было за куревом, но вспомнил, что гол, как сокол.

    Но рядом он приметил девушку. Модно “прикинутая”, с баночкой пива в руке, облокотившись о парапет и скрестив ноги, она курила и Алёхин окликнул её. Вообще-то, Алёхин, как порядочный и, мало того, женатый инженер игнорировал молодых девушек, как вид, но крылья - сегодня крылья давали ему щекочущую мозги свободу.

    - Дай закурить, а? - сказал Алёхин почему-то сразу на “ты”.

    Девушка не оборачиваясь, протянула сигарету, потом искоса взглянула на Алёхина, улыбнулась и добавила зажигалку. Вид ночного полуголого мужчины её совершенно не смутил - да, и баночная “Балтика” была, по всему видать, не первой.

    Алёхин прикурил и, возвращая зажигалку сказал:

    - Ты рыжая! Рыжие, говорят, стервы - а ты курева не пожалела. Парадокс, прямо.

    - На себя посмотри, парадокс. Хоть бы трико залатал, женатик, - Рыжая зевнула, - я женатиков сразу узнаю. Холостым хоть есть для кого штопаться… Ты сам чего здесь? Раздели, что ли? На пьяного не похож. Или с моста сигануть затеял?..

    - С моста? Ха! Гляди, Рыжая! - и Алёхин во всю ширь распустил огромные костистые крылья, кажущиеся в смутных огнях окраин металлическими.

    Девушка захихикала - точно не трезво.

    - Это у тебя откуда?

    - От природы. - обиделся Алёхин, - Он рассчитывал, что эффект будет по меньшей мере, театральным.

    - И что, настоящие? Летают?

    - Ага. Хочешь, полетаем вместе, пока не рассвело? Пивом мента какого-нибудь обольём!

    - Не хочу я с тобой летать, - сказала Рыжая, - у тебя глаза злые.

    - Чего?! У меня - злые? - Алёхин возмутился, потому что на работе ценили его покладистость, а родные - корили за житейскую беспомощность. “Глаза собачьи, просящие” - вздыхала жена.

    - А чего “расчевокался”? - вон, косметичку возьми, полюбуйся.

    Алёхин уставился в зеркало и оцепенел: расширенные зрачки были двумя огненными водоворотами, искристыми, бездонными. Он смотрел и чувствовал, как собственные глаза гипнотизируют, затягивают его же…

    - Это фигня какая-то, - пробормотал Алёхин, - так раньше не было. Пройдёт.

    - Лети ты, знаешь куда! - крикнула Рыжая. Ты не в моём вкусе, бэтмэн. “Бэтмэн” она выплюнула, как “стрекозёл”, но последнее Алёхин пропустил мимо ушей.

    - Знаешь, а мне лететь некуда. Детишек пугать? Или карты чертить, топографические?.. Вообще некуда, ясно тебе?

    - Яснее солнышка, - Рыжая закурила снова, - Но ведь раз крылья - нужно лететь! Иначе, какой смысл?

    - Да… смысл…и… вот, косметичку возьми…

    - У тебя руки холодные. Я заметила, когда ты ещё зажигалку возвращал. Ты что, замёрз? Смотри, мужик, октябрь, а ты разнагишался. Домой беги к бабе греться. На меня не рассчитывай, стрекозёл.

    Алёхин смотрел прямо перед собой, что-то соображая.

    - Нет, ты правильно, Рыжая, сказала. Раз крылья - нужно лететь… В этом и смысл. Мир из смыслов состоит - вынешь один, рухнет, как дом кирпичный… нельзя нарушать. Пока!

    - Курево возьми, в космосе пригодится! - крикнула Рыжая, но Алёхин уже скрылся за ближней крышей.

    Рыжая мгновение смотрела вслед, затем расстегнула косметичку, зачем-то подвела помадой губы.

    - Вот, “проглючило”! - она отхлебнула из банки, бросила её вниз, в провал моста, - спать надо больше, и не со всякими. А то подхватишь какую-нибудь умственную заразу. Ха! Мужик с крыльями. Лёльке рассказать - засмеёт!

    …Алёхин летел, летел прочь от города, стремительный, как чёрная молния, то ли вверх, то ли вниз - чувствуя, как глотка переполняется встречным воздухом. Но не чувствуя, как шерстью порастают раздающиеся мускулами плечи, как пальцы вытягиваются фиолетовыми когтями….

    Уже у самых Врат Ада Алёхин, оглушённый внезапной тишиною, подёргал, попинал невидимые двери и проревел дежурное:

    - Народ, есть тут кто живой?...


  • Тотализатор

  • Фрагменты