Соц сети



  • Заседание ломоносовского Муниципального Совета 9 июля 2011

  • (НЕ) ХОЧЕШЬ - (НЕ) ЧИТАЙ. Про таракана

  •  “Игра. Пуст: Путешествие в смерть”
    Константин Лотос
    * * *

        “Люди, оставшиеся снаружи либо утонули, либо безуспешно штурмовали неумолимые стены и бездушно закрытые шлюзы, проклиная каждый день своей жизни, а особенно тот день, когда они смогли заглянуть в чёрную холодную даль космоса.
        Что же, они знали, что игра в богов не может окончиться хорошо. Не могли не знать…”

    Из отчёта: Tester v1.04

     
    001. Пробуждение?

    – Ренат! Ренат! – знакомый с младенчества голос повторял моё имя, кто-то слегка подталкивал в бок. – Проснись! Да проснись же!
    – Сейчас, ещё пару минут, – вставать совсем не хотелось. Даже сон не досмотрел – что за жизнь такая?
    – Ренат, вставай, опять опоздаешь.
    – Да, мам, уже встаю.
        Начинался новый день. Ещё один новый день. Сколько же их было и сколько их ещё будет? Говорят, что трава за забором всегда зеленее, а по мне так не важно какого она цвета, лишь бы позволили хоть одним глазком взглянуть за металлический купол, которым накрыт наш жалкий городишко. И учёба бессмысленна (наверное, дань традициям), всё равно мою будущее определено за меня – всю жизнь провести под колпаком, ковыряясь в породе. Вот ещё раз меня позовут – я скажу, что не пойду никуда, а заодно выскажу свои мысли о системе образования.
    – Ренат…
    – Да иду я, иду, – сказал, как отрезал.
        Не без труда выбрался из тёплой постели, мгновенно оказавшись в холодном и неприветливом мире. О какой траве за куполом может идти речь, когда уже за пределами постели кончается уют? По мне так нет места лучше, чем сон.
        Оделся, пренебрегая чисткой зубов, опасливо приложил смоченные под умывальником руки к лицу и, подхватив рюкзак, выскочил из дома, оставляя позади “А как же завтрак” и “Чтобы после школы не шатался, где попало”. Рутина (или, скорее, микрорутина) изо дня в день – прямо как отрепетированная сцена. Как там говорится? Вся жизнь – игра, а люди проиграли? Или доигрались?
        Прожекторы на восточной стороне купола усердно слепили глаза, имитируя восход солнца. Правда, не мне судить насколько удачно им это удавалось. В жизни своей ни разу не видел ни солнца, ни неба, ни травы. Разве что на экране монитора доводилось посмотреть на изображения и видео, оставшиеся после смерти примсети. Сколько себя помню, жил под лучами прожекторов вместо солнечного света, небо мне заменяло сероватое покрытие купола, а под ногами лежали пыльные дороги.
        Как обычно я приблизился к одной из четырёх колонн на Перекрёстке в центре города и пнул её. Стоит, крепко держит. Но мне всегда казалось, если уж купол решит обрушиться на город, то никакие колонны не смогут сдержать напор металлического гиганта.
        От Перекрёстка по Восточной улице – вот и школа. Вошёл в открытые двери, поздоровался с гардеробщицей, сменил обувь, подошёл к консоли с расписанием – каждый день одно и то же. Ни наш город, ни его жители никогда не отличались уникальностью. Жестокая правда жизни: у всех и каждого был чёткий распорядок дня, даже выходные у большинства были расписаны по минутам. Разнообразием могли похвастаться разве что новорождённые, каждый день узнававшие что-то новое. Да и тех было немного.
        Единственное событие, которое могло взять рутинный поток в нашем городе за глотку и растормошить его – приезд каравана. Да, вот где была настоящая жизнь. Караван для горожан – синоним праздника. Во-первых: он привозил ресурсы для обмена. Мы ему руду и газ, а он нам воду, продовольствие и другие необходимые вещи. Во-вторых: новости из других бункеров. И, в-третьих: весёлые безделушки и, конечно же, новые люди. Интересно посмотреть или даже поговорить с человеком, который когда-то жил под куполом, а теперь путешествует между городами. Вот у Ваньки отец как раз в одном из караванов. Мне бы с ними, а не в шахту.
        А вот и он, только вспомни:
    – Здорово!
    – Ну, здравствуй, коли не шутишь.
    – Я что, на шутника похож? – Ваня упёрся кулаками в бока.
    – Нет. Скорее на клоуна, – обменялись короткими смешками. – Что задумал?
    – Откуда такие выводы?
    – Да вот ты только что подсказал. А вообще, по глазам вижу.
    – С твоими-то глазами… – мой друг сложил пальцами козу, направив её в моё лицо.
    – Но-но, без рук, – ударил по кисти Вани ладонью.
    – Учёба, знаешь, уже вот где сидит, – с этими словами он приставил ребро ладони к горлу.
    – Только давай без долгих вступлений.
        Ваня подошёл поближе, прищурился хитро и прошептал всего одно слово:
    – Шахта…
    – Что?
    – Школа. Окончание. Выходка, – осторожно выговаривал он слова, опасливо осматривая почти пустой коридор.
    – Ладно, это понятно, но ты предлагаешь…
    – Тихо! – шикнул на меня Ваня. – Во-первых: не я, а мы. А во-вторых: почему бы и нет?
    – Ну, на это есть целый ряд причин…
        Договорить я не успел – раздался звонок, и Иван с криком “Вперёд, за знаниями!” со всех ног помчался в класс. Не думаю, что он спешил на урок, скорее на такую спешку была другая причина.
        Мы с Ванькой спорим часто, и без лишней скромности могу утверждать, что в большинстве споров победителем выхожу я. Когда мой друг это осознал, то сначала закрывал уши и притворялся, что совершенно меня не слышит. А когда чуть повзрослел, стал пользоваться любой возможностью, чтобы избежать спора, или хотя бы отложить его до того момента, пока у него найдутся кажущиеся достаточно вескими контраргументы.
        Нас всего четверо в классе – представителей мужского пола – Иван, Макс, Юра и я. Все остальные – девушки. То же самое во всей школе. Говорят, что везде такая ситуация, и о причинах можно только догадываться. Кто-то ссылается на естественный процесс, другие винят во всём шахты, на работу в которые отправляют большинство мужчин. То ли испарения, то ли излучения – не так уж важно, потому как точно никто сказать не может.
        Что там у нас сначала? Ага, история. Скука! Ну, хотя бы высплюсь.

        Уроки истории никогда не испытывали избытка интереса со стороны учеников, скорее наоборот. Но с этим нельзя было ничего поделать – общественное мнение. Если же вдруг в классе находился человек, заинтересованный в этом предмете, то он сразу же начинал испытывать неприязнь, более или менее прикрытую, со стороны других учащихся. К счастью (или к сожалению), таких учеников в этом классе не было. Так что уроки у Вероники Николаевны проходили спокойно, можно сказать даже слишком.
        Девушки занимали большую часть класса и, безусловно, передние ряды. На задних партах расположились юноши и тихо переговаривались. Только один из них молчал. Он просто лежал на парте, не подавая никаких признаков внимания. Его товарищ, заметив, куда направлен взгляд учительницы, принялся толкать спящего локтём в бок. Но это не давало никаких результатов.
    Тогда Вероника Николаевна, понимая, что уж такого разгильдяйства в классе допускать нельзя, произнесла имя спящего: “Ренат!” Голос учительницы заметался по классной комнате, отражаясь от стен, но, очевидно, не достигая ушей Рената. И теперь уже весь класс обратил внимание на спящего ученика, то тут, то там начали раздаваться смешки.
        Атмосфера в кабинете уже совершенно не способствовала восприятию хоть какой-то части учебного материала. Необходимо было срочно что-то делать, иначе урок можно считать окончательно загубленным. Тогда Вероника Николаевна решительно сказала:
    – Ну поднимите его уже.
        Класс разразился хохотом и под этот шум сосед Рената по парте принялся поднимать его. Когда спящего, наконец, удалось установить в сидячем положении, хохот сменился визгом…

        Синее кольцо, объятое призрачным белым огнём, висело в воздухе посреди непроглядной тьмы. Языки пламени чуть заметно колыхались, хотя ветра я не чувствовал – вообще ничего не чувствовал, даже своего тела. Глаза ужасно болели, а оглядеться не получалось. Полыхающее кольцо занимало всё моё внимание, не позволяло отвлечься, сдвинуться с места, пошевелить даже пальцем.
    – Прислушайся, – приглушённый голос прозвучал где-то вдалеке. – Будь внимателен, Пустой!
        Попытался что-то произнести, но не услышал сам себя. Возможно, и вовсе не вышло. Происходящее больше всего напоминало сон из разряда тех, где ты не способен ничего сделать, являешься лишь невольным наблюдателем.
    – Жизнь твоя висит на волоске, как и судьба мира, дорогого тебе.
        Дорогого мне мира? Помнится, только утром я размышлял о том, насколько этот мир неприветлив и холоден. Бред!
    – В скором времени несчастье обрушится на обитателей его, нарушив равновесие сил. Но во власти твоей изменить это!
        Не сразу и не без труда я заметил, что внутри полыхающего обруча не пустота, а нечто эфемерное, либо сотканное из тьмы, и потому сливающееся с окружением, либо прозрачное. Как бы то ни было, с каждым словом, с каждым звуком почти невидимые волны пробегали по этому нечто, подобно кругам, расходящимся на поверхности лужи от упавших в неё капель. И вместе с тем как воображение дополняло краски представшей передо мной картины, на самой границе слышимости появлялись звуки: потрескивание пламени костра и журчание текущей воды.

    – Тебе дарована возможность спасти народ свой, определив, куда склонится чаша весов. Ответ лишь дай: нет или да?
        Да отвяжешься ты, наконец?
        Хоть голос и затихал, постепенно отходя на второй план, прячась за звуки пламени и течения, мне всё равно уже изрядно надоело внимать этому бессмысленному монологу. И, как ни странно, он вовсе умолк. Возвращение сознания почему-то не пришло со становящимся всё ярче светом, как мне обычно представлялось. Вместо этого полупрозрачный красный занавес скрыл картинку перед моими глазами, я ощутил металлический привкус во рту и боль в груди.
    – Ещё. Разряд!
    – Есть, наблюдаем сердцебиение.

        Не понимал, почему глаза не открывались. Не хотел ли я или не мог поднять веки – не знаю. Решил не пытаться и просто спокойно лежать, вслушиваясь, вспоминая, несмотря на еле заметную головную боль. Пахло больницей. Но последнее что помнил – прозвенел звонок.
    – Что? Что, черт возьми, это такое?!
        Кто-то был рядом и, похоже, не замечал, что я уже очнулся. Голос, кажется, был мужским, пропитанным неприязнью к собеседнику. В ответ на вопрос последовало невнятное бормотание.
    – А меня это не… извините, не волнует. Вас сюда притащили из самой столицы (из столицы!), ради оборудования, ради якобы известных Вашим врачам способов, а Вы, не моргнув глазом, с порога говорите мне отдать ребёнка с опухолью…
    – Мясо, ты готов? – хрип вперемешку с рыком послышался с другой стороны.
    – Ефё бы! – последовал ответ. У говорящего явно не все зубы были на месте.
    – А это мой кабинет, и мой город (или как у вас там принято их называть), так что я буду (буду!) выражаться так, как моя душа пожелает…. – снова кричал разъярённый мужчина.
    – Мясо, жги! – вновь раздался рык-хрип.
    – Если Вы бессильны, если Вам просто хочется покопаться в мальце, то почему бы… почему бы Вам не отправиться обратно, а лучше на…
        Закрыл руками уши – боль пронзила их, когда раздался взрыв, с той стороны, где был Мясо. Наконец пришло чёткое осознание того, что глаза открыть я не мог, как ни старался. Полностью потерявшись в пространстве, перестал понимать где верх, а где низ. Разобраться смог, лишь когда что-то твёрдое ударило меня в лоб. Закричал (не слыша сам себя), но никто не пришёл на помощь. В комнате я был один!
    – Нет такого новообразования! Сами придумали? Может ещё и придумаете, как лечить? – стало ясно, что говорят не рядом со мной, а где-то далеко. – А я не хочу (не хочу!), чтобы на моей совести через три месяца оказался мёртвый пацан, чтобы без единой попытки… Какого?! Какого хрена врываетесь в мой кабинет?
    – Доктор, из палаты новенького крик и шум… – с трудом расслышал я новый обеспокоенный женский голос.
    – Успокойте его, привяжите, придумайте что-нибудь!
    – Дверь закрыта.
    – Как? Как он смог?! Он же ещё себя…
        Раздался стук, в дверь кто-то ломился. Значит, речь шла про меня, и это мне отвели три месяца.
    – Флабоумные, флабоумные. Мяфо любит фмотреть глупых, – вновь голоса раздавались с другой стороны.
    – Пошли, пусть тушат, нечего на недоумков пялиться.
    – Отпуфти ухо, больно вэ!
        Я почувствовал запах гари, но всё, что смог сделать, это уткнуться носом себе в плечо – руки будто приросли к голове, закрывая уши. За дверью кто-то кричал и переругивался. С ней всё ещё не могли справиться.
    – Как это пропала? Да где у вас глаза были?! Какие недавно уходили караваны? – новый женский голос не относился ни к первому, ни ко второму источнику и звучал будто через радио-помехи.
        Наконец дверь поддалась, я слышал топот, удивлённые вздохи, какая-то девушка даже прошептала “мамочки”. Кто-то подхватил меня и крепко обнял, прижав мою голову к своей груди. Запах гари пропал, вместо него в нос ударил запах духов, непривычно сильный. Но кричать я не переставал, и руки убрать не мог.
    – Повязку разрежьте, принесите седативное! Что вы все встали?! – кричал тот, кто поднял меня с пола.
        Через несколько минут почувствовал, как повязку с лица снимают. Руки были невыносимо горячими, убрал их от ушей и закрыл лицо. Жар накрыл и его, вместе с этим стало понятно, что по нему текут слёзы, хотя мне и казалось, что я не плакал.
    – Ну, всё-всё. Всё хорошо, всё закончилось, – шептал нежный женский голос рядом.
    – Как по мне, всё только началось.
    – Какого хрена Вы тут делаете? – вновь прозвучало у меня над ухом, но в говорящем я узнал кричавшего врача, – Советую Вам скрыться с моих глаз, а если дорого здоровье, то и из бункера со следующим же караваном. Со следующим же!
        Убрал ладони от лица и открыл глаза. Меня прижимала к себе женщина – главный врач больницы нашего бункера (сбитый с толку, я забыл, что последний врач-мужчина погиб чуть более двух лет назад). Она сидела на полу, опершись спиной на кровать, и гладила мои волосы, пытаясь успокоиться. Я не мог понять, как в ней одновременно умещались заботливый врач и столько ненависти к приезжему. Точнее говоря к приезжей, которая стояла на пороге палаты.
    – Этот экземпляр может оказаться полезен для столичного НИИ.
    – Ещё раз! Ещё раз назовёшь при мне ребёнка экземпляром, – резко перешла на “ты” врач, – начнёшь осваивать язык жестов.
        Приезжая с демонстративным спокойствием развернулась и вышла из палаты, будто и не услышала последнюю реплику главврача. Когда гость из столицы скрылась из виду, я взглянул на ладони. Они были покрыты кровью. Пересохшие, казалось, ручьи с новой силой начали течь по моим щекам.

        Раны за ушами оказались неглубокими, их покрыли йодом. Руки и лицо помогли отмыть от крови, а вот на лбу выросла внушительная шишка, которой пальцы невольно касались, наверное, каждые минут пять.
        Произошедшее казалось далёким бесплотным сном. Я запомнил не всё, что услышал. Возможно, из-за удара головой об пол. Но самое главное, именно то, что предпочёл бы забыть, крепко засело в моей памяти. Где-то там же включился таймер, отсчитывавший отведённое мне время.
        Примерно три месяца.
        Некоторое время ко мне никого не пускали. Заходили лишь медсёстры и главврач. Последняя чаще для того, чтобы просто поговорить (я не поддерживал беседу – не мог выдавить ни звука). Медсёстры же помогали дойти до туалета, помыться, сменить одежду и постельное бельё. Самому ходить было тяжело, в ногах поселилась какая-то вечно ноющая слабость. Успокаивая, говорили, что через пару дней я смогу самостоятельно гулять по всему зданию. Каждый день говорили.
        Что-то внутри подсказывало, что мне должно быть стыдно за свою беспомощность. Но даже стыдиться чего-то было невмоготу. Всё что я делал – считал.
        Примерно два месяца и три недели.
        Когда начал более или менее уверенно переставлять ноги, ко мне пустили первых посетителей. Сложно было не заметить, как у матери на глаза наворачивались слёзы. Но она держалась. Уж как могла. Отец же молчал и сидел у кровати, задумавшись, как обычно, пока мама с хрупкой улыбкой на лице рассказывала мне новости.
        Я тоже молчал. Даже когда, наконец, пришли мои одноклассники, мои друзья, не мог и слова произнести, лишь кивал головой. Но им и не нужны были мои слова. Они сами заполняли тишину своей болтовнёй, своими новостями и историями, которые не задерживались и на секунду в моей памяти. Их голоса просто не могли пробиться через тиканье таймера в голове. Раз за разом они приходили и говорили со мной, хотя на самом деле своим трёпом занимали только себя и тратили своё же время. Драгоценное время.
        Казалось, они не понимают, что мне не нужны их разговоры. Все эти люди считали себя и своё присутствие мне необходимыми. А я просто молча считал.
        Примерно две недели и два месяца.
        Я начал отвлекаться от своего таймера и порой поддерживать пустые беседы с посетителями. Им это было нужнее, чем мне, и не хотелось ухудшать их состояние.
        Иногда казалось, что сбился, и тогда приходилось судорожно всматриваться в висевший на стене календарь, оглядываться на часы над дверью, пересчитывать, и лишь после этого можно было вновь вернуться к тем, кто ждал моего возвращения.
        Все вокруг были уверены, в моей неосведомлённости. Я не просил объяснять, что произошло, но они рассказывали (что-то, чего моя память сохранить не пожелала), постоянно повторяли, что “всё пройдёт”, стараясь убедить в этом себя самих. Но “всё” продолжалось.
        Время от времени я слышал отдалённые голоса, хоть и не так отчётливо как в первый раз. Когда главврач рассказывала моим родителям, про “новообразование около сердца”, постепенно разрастающееся, давящее на лёгкие, которое со временем ограничит доступ крови к моей самой главной мышце, было неприятно. Мама плакала. Отец молчал, наверняка как обычно сидел неподвижно с задумчивым видом (я был в этом уверен). Когда шепелявивший Мясо и Рис (обладатель хрипа-рыка, как позже удалось понять) переругивались друг с другом или с кем-то ещё, мне становилось немного легче и веселей. Но только чуть-чуть. А где-то очень далеко отправлялись на поиски пропавшей девочки, которая ускользнула с одним из караванов.

        Наконец меня выпустили. Чуть отставая от родителей, я шагал через широкую улицу, неохотно переставляя ноги. Дорога казалась непривычно грязной и пустой после белизны и столпотворения в больнице. Мать с отцом, как обычно, шли рядом, но не удосужились обменяться и парой слов, ни со мной, ни друг с другом. Я вернулся домой.
        В апартаментах меня ждал настоящий пир, не все блюда уместились на столе. Гамма великолепных запахов заключила меня в свои объятия, приветствуя. Есть хотелось ужасно, но в горло и кусок не лез. Я положил на тарелку всего понемногу и сказал, что поем у себя в комнате. Никто даже не возмутился. Поднявшись из-за стола, направился к себе, но, споткнувшись на ровном месте, не смог удержать равновесия и упал на пол. Раздался звон. Еда и осколки тарелки разлетелись по полу во все углы нашей небольшой кухни.
        Мама сразу же бросилась ко мне, упав рядом на колени. Приподнялся на руках и принялся ползать по полу, собирая осколки и еду. Солёная вода каплями стекала от моих глаз к подбородку. Я не скрывал слёз, но и не смотрел в глаза матери. Тогда она сама заглянула в мои и расплакалась.
    – Не реви, – сказал отец нам обоим, – Иди в комнату, мы сами приберём.
        Я встал с пола, сохраняя молчание, бросил то, что успел собрать в раковину и вышел из кухни, оставляя маму плачущей на полу, а отца в привычной задумчивости.
        Моя собственная комната казалась чужой, какой-то холодной и неприветливой, и даже среагировавшая на моё появление авто-лампа, включившись, не изменила этого ощущения. Стоило больших усилий перешагнуть порог. Можно было подумать, что кто-то другой жил здесь, пока я был в больнице, но все вещи остались нетронуты. Комнату наполнял неприятный запах – так пахли пыльные улицы города в полдень в выходные дни, пустеющие с полуночи. К тому же внутри копошилось какое-то странное ощущение, которое не удавалось понять и от которого не получалось избавиться.
        Первым делом подошёл к встроенной в стену консоли. Осторожно, будто боясь разбудить отвыкшую от ежедневной работы технику, провёл рукой по сенсорному экрану. Пыль с него осталась на ладони – в своей комнате я всегда убирался сам. Наконец надавил на кнопку запуска, и монитор вспыхнул, сменил несколько основных цветов для проверки, затем вновь наполнился чёрным. Появлялись белые символы, некоторые знакомые, но большинство – совершенно неизвестные. Диагностика и подготовка к работе после столь длительного бездействия могли занять минимум полчаса, так что я вернулся к двери комнаты и закрыл её на замок, а затем лёг на аккуратно заправленную кровать, прикрыв глаза.
        Сначала вертелся как пропеллер, переворачиваясь то на один бок, то на другой. Затем понял – мне не дано найти идеальное положение, что-то мешало. Пришлось встать и откинуть одеяло в сторону. На моей кровати, лежало нечто миниатюрное. Назвать это существо (а в том, что нечто было живым, я убедился незамедлительно) странным было недостаточно. Обликом своим оно напоминало девушку, но вот габариты – встань маленькая незнакомка рядом, то оказалась бы не выше моего колена.
    – Осторожней нужно быть! – взвизгнула девчушка, поднимаясь.
    – Взаимно.
    – Ой, какие мы стойкие, даже не удивились, – язвительно заметила она, поправляя свои невероятно длинные, во весь рост, тёмные волосы с необычным фиолетовым отливом и бледно-голубой наряд. – И не таких встречали. Считаешь, что многое в жизни повидал?
    – Нет, – отвечал всё также бесстрастно, отведя при этом взгляд в сторону и подумав, что сон был не из самых безумных.
    – Да не сон это. Уж я-то разбираюсь.
        В ответ предпочёл промолчать. Даже ничего не подумал, ни вслух, ни про себя.
    – Может, спросишь что-нибудь, болтун?
    – Нет.
    – Тогда я сама, – воодушевилось существо, оттянуло белый ободок на шее и набрало в лёгкие воздуха. – Ой, а как тебя зовут? Называй меня Сателлит, молчун.
    – А по имени?
    – Нет, что ты, не утруждай свои связки. Я и одна прекрасно справлюсь, – с этими словами девушка застыла на месте, но драгоценная тишина продлилась недолго. – Ну?
    – Что?
    – Ты должен извиниться и сказать, что тебе интересно, что ты расспросишь меня обо всём и внимательно выслушаешь.
        В ответ пожал плечами.
    – Всё, сдаюсь, – Сателлит демонстративно подняла руки. – Кого-что – я в шкафу.
        Закончив говорить, девушка поднялась в воздух и улетела в мой шкаф, пройдя прямо сквозь дверцу. Я же вновь устроился на кровати, но вскоре услышал сигнал, оповещающий о появлении нового сообщения. Мгновенно стряхнув остатки сна, кинулся к консоли и устроился на старом, продавленном стуле. На экране, напротив пункта “Сообщения”, жирным шрифтом было написано: 12.
        Однако не успел я взглянуть даже на одно из них, как резкая, неожиданная боль пронзила правый висок. Невольно вскрикнув, машинально обернулся. На уровне моего взгляда в воздухе висела новая знакомая и, иногда переходя на визг, кричала:
    – Да ты совсем ненормальный! Тебя что, какая-то железяка интересует больше чем летающая миниатюрная красотка, одетая в облегающий наряд, подчёркивающий её великолепные формы…
    – Я буду звать тебя Луна, – прервал её.
    – Кого-чего? – удивлённо спросила она, резко остыв.
    – Ну, всё логично, ты ведь Сателлит, что бы это ни значило.
    – А, плевать, лишь бы не Григорий.
    – Договорились, значит?
    – Ладно, правда, имя слишком простое, не под стать моей неординарности. Лучше бы, конечно, что-то элегантное, вроде Тинкербелл… Хотя нет, чересчур вычурно, – Луна умолкла, заметив, что внимание моё вновь переключилось на монитор. – А ну не отвлекаться от эталона красоты! – последовал ещё один пинок в правый висок.
        В дверь постучал отец:
    – Всё в порядке?
    – Да, конечно, – ответил через дверь.
    – Шумно очень.
    – Это я… вещи перебираю, – Луна оставалась на месте, сложив губы бантиком и водя глазами из стороны в сторону
    – Ясно. Приберись только потом.
    – Конечно.
        Откинулся на спинку стула, запустил пальцы в волосы и принялся чесать голову, в надежде заставить мозг работать в ритме, от которого он успел отвыкнуть за проведённые в больнице две недели.
    – Значит ты настоящая? – спросил я шёпотом, вложив всю волю в то, чтобы в вопросе не появились нотки сарказма.
    – Слишком хороша для сна, – фыркнула Сателлит, продолжая висеть в воздухе.
    – И ты, видимо, хочешь забрать меня в другой мир, где…
    – Кого-что? Размечтался! – перебила она, повысив голос, но тут же перешла на шёпот, стоило мне приставить указательный палец к губам. – Мне бы самой отсюда выбраться, скучно у вас.
    – У нас под куполом?
    – Не важно. Важно сейчас то, почему тебе осталось всего два месяца и ещё чуть-чуть…
    – С этого стоило начать наше знакомство, – насторожился.
    – Нам некуда спешить, – Луна задумчиво посмотрела на потолок. – Нет, перепутала, нам надо спешить, – она потёрла пальчиком переносицу, закрыв один глаз. – Да не суть, главное, что…
    – Ты можешь это изменить, – закончил я за фею-переростка.
    – Кого-чего? Размечтался! – вскрикнула она и вновь перешла на шёпот, в этот раз без подсказки. – Ты свой выбор сделал. Будешь прилежно работать – покой твоей душе обеспечен.
    – Погоди-ка, какой ещё выбор?
    – Ответ лишь дай: нет или да? – напустив на себя важный вид, пробормотала Сателлит. – Ничего не напоминает?
    – Я в театральный кружок не записывался.
    – Понятно. Забыл, – Луна грустно вздохнула. – Ну да ладно, на месте разберёмся.
    – На каком месте?
    – Ой! Ваше время вышло или абонент находится вне зоны действия сети.
    – Что? Куда?..
        Но Сателлит, хихикнув, упорхнула, вновь пройдя сквозь дверь моего шкафа. Правда, когда я заглянул внутрь, никого там не нашёл. Перебрав всю одежду, понял, что искать Луну бесполезно, а потому собрал в кучу и бросил обратно всё, что успел вытащить. Вернувшись к консоли, подумал: “Моль”.
        “Кого-чего?!”, – раздалось в моей голове. Огляделся вокруг, но, вполне ожидаемо, никого не нашёл. Так что я вновь уставился в монитор.
        Двенадцать сообщений. Половина из них еженедельная новостная рассылка – никакой полезной информации, только мешается. Почти никогда не просматриваю её, но постоянно забываю удалить. Однако в этот раз был ей даже рад – хотя бы в Сети ко мне обращались как обычно, как будто ничего и не произошло.
        Дальше два странных письма. Одинаковые. Тема: какие-то пилюли, которые то ли поднимают, то ли увеличивают что-то. Написано с ошибками, а потому не совсем понятно. На самом деле это такой сетевой шутник – рассылает на виртуальные почтовые ящики письма, которые были популярны в примсети ещё до катастрофы. Никто не знает, из какого бункера идёт рассылка, но, пока это просто шалость, его не трогают.
        И, наконец, четыре письма лично мне. Моя сетевая Совесть. Меня же в Сети зовут Виновным. Честно говоря, даже не помню причины, по которой так назвался. Но в виртуальном пространстве по имени лишь встречают, а образ складывается в процессе общения, что и не мудрено при сложившейся после смерти примсети традиции не прикреплять к своим страницам и письмам изображения.
        Виртуальная беседа отличается от реальной. Так, например, в Сети сокращения считаются грубостью по отношению к собеседнику. Здесь другой мир, здесь не принято экономить время, в отличие от реальности, где все спешат и никто никуда никогда не успевает. Но, мне кажется, мало кто знает, что такое настоящая спешка – когда боишься даже заснуть, опасаясь пропустить хоть одну из отведённых тебе секунд.
        В больнице я не засыпал ни на миг (по крайней мере, так мне казалось). Но каждый момент там ничем не отличалась от предыдущего. Теперь мне хотелось попытаться наполнить каждое мгновение событиями. Яркими, необычными. Я проживу ровно столько, сколько смогу. Не знаю, куда отправлюсь после, но там не хочу жалеть об упущенном времени. Пусть даже яркие и необычные события будут галлюцинациями, иллюзиями, снами – чем угодно. Хочу унести воспоминания о них с собой, чем бы они не являлись.
        А пока мне всё же надо постараться выспаться.

    Продолжению быть...

     































































































































































  • Заседание ломоносовского Муниципального Совета 9 июля 2011

  • (НЕ) ХОЧЕШЬ - (НЕ) ЧИТАЙ. Про таракана