• ВОЛГА / VOLGA, “Дом” 3.02.06

  • Безымянный 271598

  • Красное, красное, золотое, красное... Золотое, белое... Красное... Красный... Красный...

    Красного цвета стены в нашем аташкаде. Здесь уже триста лет поддерживает моя семья неугасимый священный огонь Аташ Адаран... Красный, красный огонь... Красная жизнь, красное возрождение, красный Дом песен...

    Этот суровый старик со сдвинутыми бровями стоял около Аташ Адаран и неотрывно смотрел на него. В кроваво-красном пламени с вспыхивающими звездами белого и синего ему уже мерещился священный Мост Решения Чинвад. Старика звали Пушту, и все его предки были мобедами - хранителями божественного огня. С детства мальчиков клана Пушту начинали посвящать в тайны дела предков. Бесконечные непонятные ритуалы, многочасовые молитвы - Гахи, омовения, запреты, очищения от скверны... Мальчиком он запросто гладил священых псов, которые жили прямо в аташкаде, разговаривал с птицами - крылатыми маленькими борцами против скверны, лазил на крышам и бросал потихоньку круглые камушки в пруд около храма.

    - ЭЭЭЭЭЭЭЭэээй, Пушту, Пушту!!! - старика оторвали от мечтаний о рае воины, отвечавшие за порядок в городе.
    О, Митра, ну за что ты послал этому городу таких шумных стражей!- проворчал старик Пушту. Надо будет заставить крикунов прийти на Ушахин - гах, вот простоят всю ночь до рассвета в молитве, тогда узнают, как это, служить священному огню.
    Бурча себе под нос, старик двинулся к выходу. Полы парчовой одежды зашуршали, волна тяжелой ткани окутала артритные колени дряхлого жреца, заставила его поморщиться. Вечернее солнце над Гаханбарой проникало в храм сквозь большое круглое окно на потолке. Сиреневые лучи - последние дары уходящего дня мягко заглянули в лицо старику, залезли в каждую морщинку, смежили ему веки.
    - Старый он уже, вон как долго идет,- сказал молодой Хэмеш, и сразу получил за это по губам от отца - приземистого, крепкого Лаппы - начальника городских стражников.
    - Не смей говорить так о мобеде!
    Стражники привели к аташкаде ослушников, нарушителей закона, приспешников Анхры- Маньи. Их было двое. Они были еще живы. Садилось солнце, сирень лучей начинала пропадать, в голубоватой дымке наступающего вечера уже нельзя было различить лиц стражников, лаяли собаки. Некоторые из них подбегали к Лаппе, ластились к нему, помахивали пушистыми хвостами. Их умные и добрые глаза смотрели на начальника охраны почтительно и немного удивленно: уже очень давно нарушителей заветов Заратуштры не приводили в такой поздний час.

    - Поздно, уже, Пушту, мальчик мой, снимай сэдрэ и кушти, пора идти, мы должны отдохнуть перед Ушахин- гах.
    - Вы идите, дастур Манеф, я вас догоню, - ответил Пушту, не отрывая взгляда от священного огня. Много, много лет горит этот красный посланец Ахура - Мазды... Красный... Красное.. Красное... Красная жизнь, красное возрождение... Для мальчика четырнадцати лет Пушту был чересчур увлечен своим жреческим предназначением, тем более что "тот самый возраст", возраст посвящения, еще не настал. Бедный мальчик бредил Красным Домом Песен - конечной точкой всех праведников. Он втайне даже желал скорее избавиться от жалкой телесной оболочки - той, которая постоянно нуждается в очищении, омовении, соблюдении. Родители, заметив, что фанатизм юноши иногда заходит за все разумные границы (он с жутким остервенением ловил жаб и со всего размаху убивал их об острые камни, протыкал скорпионов спицами, душил маленьких черных болотных змеек - все они считались поборниками ), подыскали ему невесту - девушку из хорошей семьи, красивую, нежную, как китайский шелк. Она полюбила мальчика всем сердцем, хватала его ладони и жарко целовала их, он гладил ее волосы. А однажды ее приволокли в храм стражники. В голубоватой дымке наступающей ночи не было видно ее лица. Но звонко прозвучало обвинение: Дарема плакала над трупом своего отца, обхватив его шею руками, а потом сняла с него ладанку и бросила в очаг. Обнимать труп? Это величайшее осквернение!!! Но вот бросить в огонь - в образ бога на земле ладанку с мертвого тела - это был смертный грех. И требовал наказания. Страшного наказания, красного, красного наказания, ведь только оно могло дать красное возрождение...
    Пушту к тому времени уже стал главным мобедом и должен был провести наказание сам. Осквернившую себя и всю веру Заратуштры поместили в дахме. Живую. Обычно в дахме - небольшое закрытое помещение, помещали трупы людей. А потом к ним пускали собак и птиц. Очистившиеся кости скелета потом складывали в урны. Дарему туда поместили живую - так страшно было ее преступление. И к ней слетелись птицы, а потом голодные собаки. С умными, добрыми глазами.

    Ооох, мои колени, вздохнул Пушту, выходя из храма. Кто там у вас, Лаппа? Давайте скорее, а то мне надо проводить Аивисрутрим-гах.
    - Да вот, поймали наконец-то голубков. Прямо за милованием, - ответил начальник стражников, продолжая гладить по спинке большую рыжую, казавшуюся почти красной, собаку.
    Оба юноши - "лунный свет на заре" или "уранисты" - как называли тогда такие пары, лежали связанные полуодетые на земле около пруда.
    А собаки уже посматривали на них умными добрыми глазами.
    Один из юношей был грек, поэт, Эвхаристия. Когда их с Фарси били палкой с гвоздем, он все старался прикрыть оливковое тело любимого своим телом, успокаивал, до последнего говорил, что любит. И даже сейчас, под пристальным взглядом большой рыжей собаки, под наблюдением отряда стражников и сурового мобеда Пушту, он пытался освободится от пут веревки и взять любимого Фарси за руку.
    Брови старика сдвинулись, от гнева дрожал голос. Уранизм - один из смертных грехов. Красное, Красный... Красное... Помутилось что-то в глазах. "В дахме!!!" ВЫпустите свору МАньи.
    Красные... Красные собаки... С добрыми, умными глазами...
    Фарси не мучался, его убили еще тогда, удар палкой с гвоздем отнял у него жизнь еще раньше, чем раненый Эвхаристия пытался прочесть ему последнее стихотворение...

    В глазах что-то темно - думал старик мобед. Лай собак, вершащих божественный суд, доносился как будто издалека. Красный.. Красное... Красное... Красный Дом Песен... Скоро уже...
    Артритные колени подогнулись, старик рухнул на землю, как высокий парчовый столб, прошуршав себе отходную молитву тканями священного покрова. Вспышка света... Красная... и все исчезло... Там не было никакого Дома Песен... Красным все и закончилось...

    Свои люди поговаривали, что священная свора не очень то хотела расправиться с телесной оболочкой Пушту. Может был очень стар и костляв? Его быстро забыли собственные внуки. Потух уже Адаш Адаран...
    А стихи Эвхаристии живут и сейчас. Живые, легкие, прекрасные:

    По мне, — тот не смертный, а бог безмятежный,
    Кто может спокойно сидеть пред тобой
    И слушать твой голос пленительно-нежный
           И смех восхитительный твой.



















  • ВОЛГА / VOLGA, “Дом” 3.02.06

  • Безымянный 271598