03.11.2011

5. Отец



  • Безымянный 271598

  • MARKETOLOG

  • Мой папа родился в 1904 году и был единственным сыном в семье. Его очень рано, не полных шести лет, отдали в лицей. Папа мне говорил, что учился в одном классе с композитором Дмитрием Кабалевским. О том, как проходила учеба в лицее папа много рассказывал, но я запомнил, почему-то, только то, что помимо европейских языков, изучали еще древнегреческий и латынь. Папа, смеясь, говорил нам с Глебом, что если его мама свободно владела тремя языками, то он  свободно говорит на десяти, не владея ни одним. Он был очень общительным человеком и легко говорил с иностранцами, используя в разговоре словарный запас всех, некогда изучаемых им языков. Папа иногда брал меня с собой на работу и я много раз был свидетелем его бесед с иностранцами. В их разговоре не было никакого напряжения, никто не хватался за словарь. Иногда папа брал на себя роль переводчика в разговоре с разноязычными иностранцами. Я был страшно поражен,  ведь дома никогда не было и речи о том, что папа говорит на иностранных языках, более того, Вета брала уроки немецкого, и он никогда даже и не пытался ей помочь. Видя мое удивление, он, смеясь, поделился со мной своим секретом – «я знаю по паре сотен английских, французских, испанских, итальянских и немецких слов. Очень помогает знание латыни. А главное, не надо бояться говорить». Легко сказать - не надо бояться говорить. Я за все годы ученичества в школе и в институте, так и не смог преодолеть «необходимый разговорный рубеж» в двести ходовых немецких слов. Однажды, когда я гулял по Петербургу, где очень часто бывал в командировке, ко мне подошел мужчина и обратился по-английски. Я бодро произнес единственную фразу, известную мне на этом языке – «извините, я говорю только по-немецки». Сказал и с ужасом стал ждать, а не заговорит ли он со мной по-немецки, судорожно пытаясь вспоминать, как сказать, что по-немецки я тоже не говорю. Но, к счастью, он ушел.

    После этого случая я, вспомнив совет отца – не стесняться говорить с иностранцами, решил выучить несколько сот слов ходовой английской лексики. В те годы я просто вынужден был сесть за переводы технических текстов, так как большая часть литературы по ядерной тематике была, в основном, на английском языке. Так что какой-то минимальный уровень знаний этого языка я, все же, приобрел. В девяностых к нам в институт зачастили иностранцы, нас тоже стали приглашать за рубеж. И тут выяснилось, что я был один из немногих, кто мог общаться с «англоговорящими». Даже те, кто изучал язык в школе, институте, а иногда и на курсах, говорили страшно скованно. Видимо, я унаследовал от отца раскрепощенность в общении.  Меня ни сколько не смущало почти полное незнание грамматики, я, не задумываясь, бросал ворох слов в той их последовательности, которая мне казалась приемлемой. Но меня всегда понимали. У меня появилось даже много друзей среди английских и канадских (в основном) коллег. Я не раз приглашал их к себе домой, даже возил в Дютьково на концерты в музей Танеева, постоянно водил в Большой театр (у нас с Наташей на протяжении многих лет был совершенно фантастический блат в Большом – мы могли получать практически на любой спектакль по пять – шесть пригласительных билетов). Одним словом, никаких проблем в общении с англичанами у меня не было, хотя язык я, как не знал, так и не знаю. Но папин совет мне очень помог.

    Папа привил мне и любовь к музыке. Он хорошо играл на фортепиано. Почти ежедневно, приезжая с работы, он привозил какую-то новую пластинку и приучил меня слушать произведения в исполнении разных исполнителей. Это сейчас я только начал сознавать, что папа был моим лучшим педагогом. По вечерам, несмотря на усталость после рабочего дня, он никогда не отказывал в просьбе поиграть нам на фортепиано. Свою игру он сопровождал подробнейшими комментариями. Для того чтобы продемонстрировать мне различную трактовку исполнения, он мог одно и то же произведение сыграть совершенно по-разному. Я поражаюсь, как я смог запомнить все это – его рассказы, его игру. Я и сейчас помню, какое впечатление на меня производили его артистические перевоплощения. Сыграв прекрасно какое-либо произведение, он тут же мог исполнить его совершенно иначе. При этом, он словно перерождался – его лицо становилось другим, минуту назад совершенно спокойный, сейчас он выглядел возбужденным, эмоциональным. Тоже самое произведение, становилось совсем иным –  умиротворяющая пастораль (плавное, спокойное) теперь звучала тревожно, призывно.

    Его артистичность появилась не на ровном месте. Еще учась во ВГИКе вместе со свои другом Николаем Помельцовым, они интересовались не только кино, но и театром. Не исключено, что в Лесном разыгрывались какие-то сценки. Я никогда не слышал ни от кого о чем-то подобном, но хорошо помню фотографию, на которой отец, в римской тоге (небрежно наброшенной на плечо простыни), в домашних сандалиях и с венком на голове, высоко вскинув руку, что-то декламирует. Вдоль стен нашей террасы улыбающиеся  зрители. Но позже, уже после войны, ему представилась возможность играть в спектаклях.

    Мы с Глебом были слишком малы, чтобы папа мог делиться с нами своими политическими убеждениями. Но и нам очевидно было, что многие устои Системы он не принимал. Сейчас даже трудно поверить, что было время, когда любое упоминание о «не социалистическом» принималось не просто негативно, но и могли быть определенные меры воздействия на мыслящих «не правильно». В 1925 году Эйнштейном была опубликована «общая теория относительности». Его имя давно было широко известно в научных кругах. Но фамилия-то какая – Айнштайн (именно так звучит она по-немецки). Мыслимое ли дело, в стране рабочих и крестьян ссылаться на работы, враждебно настроенного к социализму (уже из самой фамилии проистекает эта враждебность) какого-то Айнштайна. Но и не ссылаться нельзя – весь мир всколыхнули его работы. Поэтому, в отечественной печати тех лет (слава Богу, не в научных изданиях) появились упоминания о теории относительности Однокаменкова.

    Папа, еще будучи студентом ВГИКа, открыто восхищался творчеством Чарли Чаплина. Да любые не русские фамилии произносить было страшно. А тут Чарли Чаплин. Это фактически и предопределило всю судьбу отца – в кинемитограф он не бы принят. Имея специальность кинооператора, он всю жизнь проработал фотокорреспондентом  в различных журналах, впрочем, никогда не жалея об этом.

    Во время войны авиаполк, где папа служил, совершал облеты территорий, занятых немцами с целью проведения аэрофотосъемок. В этом и состояли обязанности отца. Авиаполк дислоцировался в Ногинске. Оттуда-то и совершались полеты нашей дальней разведывательной авиации на довольно большие расстояния от Москвы в западном направлении. Отец никогда не рассказывал нам с Глебом о войне, но мама говорила, что хоть самолеты этого полка не участвовали непосредственно в сражениях, но далеко не всегда они возвращались на аэродром.

    После войны родители вернулись в Лесной, в конце сороковых, когда родились уже мы с Глебом, отца перевели в Витебск, а мама осталась с нами в Лесном. В начале пятидесятых в Москве начался страшный голод. Я заболел, да так, что врачи объявили меня безнадежным. Папа немедленно примчался из Витебска с двумя чемоданами американских консервов, которые у него тут же на вокзале и украли. Ситуация была настолько безвыходной для нашей семьи, что отец умудрился, чуть ли не в тот же день забрать нас с собой в Витебск. Помогло то, что он был офицер. В Витебске меня вылечил немецкий военнопленный – доктор Лизенгоф. Вылечил он и Глеба, который тоже заболел при переезде. Доктор Лизенгоф просил маму, чтобы она не проговорилась, о том, что он нас лечит: «Если узнают, что я их лечу, и кому-то из нас станет хуже, то меня непременно расстреляют». Мы с Глебом были слишком плохи и он страшно рисковал.

    А вот теперь, наконец, я смогу пояснить, как мой папа оказался на подмостках сцены. Контингент военнопленных в Витебске состоял в основном из тех, кого забрали в армию в самом конце войны. Это были немолодые уже люди самых разных профессий. Да и в полку, которому поручено было обеспечивать охрану лагеря, тоже было много таких, как мой отец – людей вполне мирных профессий. Среди немцев, почему-то, оказалось много актеров (один из них впоследствии стал известным киноактером ГДР – это Вольфганг Киллинг). Комендант этого лагеря не увидел ничего плохого в том, что военнопленные организовали свой театр. Своих актеров не хватало, и постепенно подключились и советские офицеры. Все устали от войны и в театр потянулись, сначала многие военнослужащие, а затем и их семьи. Отец принимал в работе театра самое активное участие. У нас сохранилось много фотографий, отснятых во время этих представлений. Судя по ним, папа сыграл в этом «театре» много ролей.

     Комендант постепенно стал разрешать отдельным заключенным покидать территорию лагеря. Именно это и спасло нам с Глебом жизнь. Немецкий военнопленный, доктор Лизенгоф – Ваше имя навсегда останется с нами!

    Все закончилось так, как и должно было закончиться в то послевоенное время. Кто-то донес наверх об условиях содержания военнопленных в Витебске. Наверху это сочли недопустимым. Как нам рассказывали родители, непосредственные начальники коменданта прекрасно были осведомлены обо всем. Война закончилась, вот-вот ожидалась отправка военнопленных в Восточную Германию, ни о каких побегах не могло быть и речи,  да и контингент пленных был необычен, поэтому-то никто из военного командования не усмотрел в происходящем ничего плохого. Но недовольство прозвучало. Прозвучало, видимо, достаточно высоко, значит, кого-то надо наказать.

    Коменданта лагеря расстреляли. Военнопленных разбросали по разным лагерям, военных перевели на другие объекты, а полувоенных, таких, как папа, распустили по домам.

     


  • Безымянный 271598

  • MARKETOLOG