Соц сети

03.11.2011

4.



  • Безымянный 271598

  • Интеллектуальные беседы :)

  • О своем деде, Иване Акимовиче, я знаю очень мало. Он родился в 1876 году, закончил Строгановскую школу живописи и ваяния. Был архитектором. Так же, как и его дед по материнской линии был удостоен звания «Потомственного почетного гражданина города Москвы» за свою деятельность в области архитектуры. Мы с Наташей нашли его имя в книге: «Зодчие Москвы». На наших семейных фотографиях дед – высокий красивый мужчина с пышными усами. Он никогда не вмешивался в активную деятельность бабушки. Она часто приглашала в наш дом обитателей дач Лесного городка, а он всегда сидел немного поодаль от шумной компании и иронично поглядывал на них, куря свою трубку. Такие встречи, начавшиеся еще до революции, продолжались многие годы. Дружба обитателей этих старых дач сохранилась и в послевоенное время.

    После смерти Сталина в Лесной стали возвращаться репрессированные. Из Суворовых не вернулся никто. В ближайшей к нам даче, расположенной всего в километре от нас, жили Помельцовы. Мой папа был очень дружен с Николаем – заядлым любителем всяческой движущейся техники. Они оба закончили ВГИК, что сдружило их еще больше. Его сестра – Вера Васильевна – только что вернулась из заключения. Образованнейшая женщина, она свободно владела тремя иностранными языками, закончила московскую консерваторию и была прекрасной пианисткой. До войны она была редактором Советской Энциклопедии. Какая-то из статей, не ею написанной, но допущенной ею к опубликованию, очень не понравилась «на верху». Вера Васильевна была арестована и шестнадцать лет провела в сибирских лагерях.

                Лесногородцы, как могли, старались материально помочь вернувшимся из лагерей. Наши родители попросили Веру Васильевну давать сестра Вете уроки немецкого языка, а нас с Глебом она обучала игре на фортепиано. Наш отец очень хорошо играл, и музыка постоянно звучала в нашем доме, поэтому, склонить нас к занятиям с Верой Васильевной не составило труда. Глеб – человек, всегда самостоятельно определявший свои интересы, «продержался» только три года. «Баркаролла» Чайковского была последним рубежом, преодолев который, он навсегда закрыл крышку пианино. Я, как самый младший в семье, был более зависим от воли родителей, и терпел занятия музыкой много лет, пока они не стали доставлять мне удовольствие. Однажды Вера Васильевна решила, что мои занятия не должны ограничиваться только ее уроками и стала готовить меня для поступления в «гнесинку», куда я и был принят «с первого захода». Но уровень моей подготовки не был настолько высок, чтобы меня определили в гнесинскую музыкальную школу, где я должен был учиться ежедневно, как и в любой школе, оставив, естественно, свою лесногородскую школу. Меня определили, в так называемую, школу педагогической практики.

    Не знаю, есть ли в других музыкальных вузах страны подобные формы обучения детей, но, думаю, придуманная гнесинкой система, гениальна. Каждого ученика прикрепляли к одному из студентов, который, под руководством своего педагога (я попал в класс профессора А. Иохелеса), выжимал из ученика все, на что тот был способен. Три раза в неделю я приезжал в Москву и по два часа студент и его педагог исправляли то, что я «не верно понял». Именно так - «не верно понял», потому, что никто здесь не помогал разучивать произведения - все надо было самостоятельно разучить дома и, непременно, наизусть. Здесь учили только трактовке музыкального произведения, музыкальности исполнения, помогали подобрать и прочувствовать необходимый тембр звучания, вариации темпа, исправляли огрехи в «постановке руки», разучивались некоторые приемы техники. Экзамены были каждый семестр и, полученная учеником оценка, проставлялась тут же в зачетку студенту. Сразу же после экзамена состоялся своего рода торг – учеников «разбирали» студенты и их педагоги для продолжения учебы в следующем семестре. Полученная на экзамене тройка практически исключала возможность продолжать учебу дальше. Никому из студентов не хотелось иметь тройку по педагогике в своей зачетке. Мы чувствовали себя, как на невольничьем рынке: возьмут – не возьмут.. Нам-то ведь оценок, почему-то, не объявляли. Тревога достигала предела, когда зачитывали имена учеников в паре со студентом, которому поручено продолжать твое обучение. Только после этого объявляли проставленные нам оценки. Если имя ученика не прозвучало, то это означало, что он может больше сюда не приходить. Мольбы и даже слезы родителей были абсолютно бесполезны. Правда, педагоги довольно доброжелательно предлагали список музыкальных школ и даже училищ, куда охотно брали отсеявшихся из гнесинки. Много лет я трепал свои нервы на этих экзаменах, не смотря на то, что всего лишь один раз получил четверку.

    Я остановился на описании своего музыкального образования не с целью рассказать, наконец, о себе (не только с этой целью). В системе образования гнесинской педагогической практики была одна деталь, которая привела меня, а позже и Никиту, в полный восторг. Я позже, нарушая элементарные родительские педагогические правила, подробно рассказал ему о ней. От учеников педпрактики требовалось только одно – хорошо играть на рояле. Никто не интересовался, тем, как обстоят дела с теорией музыки, с сольфеджио и еще с рядом предметов, которые, в принципе, необходимо было изучать. Педагоги совершенно справедливо полагали, что если со «специальностью» (основным предметом, то есть, собственно, с игрой на фортепиано) все в порядке, то остальное как-нибудь всегда устроится. Я сделал еще одну грубую педагогическую ошибку, рассказав Никите о высказывании одного из великих людей (кажется, С. Моэма). На вопрос – как вы добились столь блестящих результатов, он ответил: «В своей жизни я всегда руководствовался двумя принципами. Первое – я всегда делал только то, что хотел. Второе – я никогда не делал того, чего делать не хотел». Никита, к моему ужасу, вбежал в комнату к Наташе и с восторгом провозгласил ей свои новые жизненные принципы. В придуманной им самим системе своего образования, он был чрезвычайно серьезен в изучении предметов, знание которых считал для себя обязательным, и проявлял относительную небрежность во все остальном. У нас в семье были частые споры из-за такого его отношения к некоторым школьным предметам и Наташа считала, что мои откровения, по поводу нюансов моего музыкального образования и ссылок на «великих», не вполне уместны для ушей старшеклассника. К счастью, Никита был достаточно здравомыслящим человеком и закончил школу без троек, но в Университете сохранил свое отношение к «ненужным» предметам, что, мягко говоря, усложняло прохождение сессий.


  • Безымянный 271598

  • Интеллектуальные беседы :)