03.11.2011

2. Дютьково



  • Безымянный 271598

  • Рассказ “Шкатулка памяти”

  • В любое время дня Глеб сидел на скамейке на улице, с разложенными перед ним деталями различнейших механизмов. И стоило мне выйти на улицу с Никитой, который удобно располагался на моей левой руке, как он непременно показывал своей ручонкой (каждый суставчик на его ручке выглядел, как узелок), в сторону Глеба и мы садились возле него. Глеб был в восторге от этого внимания Никиты. Глеб то знал, что я в технике не смыслю ровным счетом ничего. Все свое детство и раннюю юность я провел за фортепиано. Эта прихоть родителей хоть и переросла позже в серьезную мою привязанность к этому инструменту, но не имела желаемого для моей мамы продолжения. Впрочем, случай «помог» мне вернуться к нормальной жизни. Гирлянды высоковольтных изоляторов валялись на опушке леса в полусотне метрах от школы. Тут же лежали и огромные металлические шары, покрытые толстым слоем резины, назначение которых нам было неизвестно. Грех было не воспользоваться случаем и не поиграть в кегли. Широко расставив ноги, мы раскачивали этот тяжеленный, не менее десяти килограммов шар и запускали в ряды, расставленных нами, фарфоровых гирлянд. Шар с треском врезался в эту кучу фарфора, разбрасывая вокруг осколки. Резина ошметками отлетала от шаров. Я слишком близко встал к стене школы, раскачивая шар. Последний, прицельный взмах с огромным шаром в руках навсегда лишил мою маму надежд видеть меня пианистом.

               

                Глеб был в восторге от того, что Никита внимательно следит за его работой. Он переставал курить, пока мы были рядом, и без умолку говорил, говорил, что-то показывая и рассказывая Никите. Мы прекрасно знали, что этот малыш не понимает ни слова, но его удивительное внимание воздействовало и на Глеба и на меня. Спустя много лет Никита с мельчайшими подробностями вспоминал то лето 1984-го года – как Глеб откатил на свалку «Панонию», потому что ему так и не удалось ее восстановить, как он поставил авиационный прожектор на крыше нашего дома, и установил его на вращающейся площадке, а все управление этим механизмом вывел к себе в комнату. Конечно же, Глеб всегда рассказывал Никите обо всем этом и позже. Но в Никитиной памяти это осело навсегда, как будто, им самим увиденное.

                Лесной городок для всех нас стал родиной, причем не Лесной городок вообще, а та маленькая его часть, что связанна с близлежащими окрестностями именно нашего дома. Но прежде чем говорить о Лесном надо вернутся к деревне Дютьково – звенигородского уезда. Писатель Иван Шмелев подробно описал жизнь моего прадеда – Ивана Сахарова в своей повести «Росстани», в которой он изменил имена, и название деревушки. Но речь в ней идет именно о Дютькове, его жителях и моих, достаточно близких, родственниках. Иван Шмелев со своим отцом. по какой-то причине, прожили несколько лет в доме прадеда (причине где-то, кем-то описанной, мною найденной, записанной, затем утерянной и совершенно забытой).

    В середине восьмисотых Иван Сахаров построил для рабочих ткацкой фабрики, незадолго до этого открытой им в Москве, несколько домов в деревне Дютьково (существовавшей здесь уже с 16-го века) на берегу бурной речки – Сторожки. По существующей тогда технологии, было необходимо ткани вымачивать в чистой воде. Но что-то сорвалось в этом его деле и он вложил оставшиеся свои средства в московский банный концерн. Постепенно он передал управление своими делами своему сыну Николаю – брату моей бабушки, а сам навсегда остался в Дютьково.

    Дютьково – место удивительное. Стремительная речка за тысячелетия промыла в высокой (по меркам Подмосковья) горе узкую, длинною в пять километров, долину. Какое-то природное препятствие заставило повернуть речку под прямым углом на юг. В результате, это местечко, окруженное с трех сторон высокими холмами, поросшими густым лесом, с севера и с востока стремительной, бурлящей Сторожкой, превратилось в жемчужину дальнего Подмосковья. Прадед поставил свой дом в том месте, где  Сторожка поворачивала на юг. Из окна дома были видны, уходящие ввысь склоны, поросшие  густым лесом, а буквально под окном бурлила и пенилась, подобно кавказским речкам, Сторожка. Близость Саввино-Сторожевского монастыря, расположенного южнее при впадении Сторожки в Москву-реку и построенного из того самого белого камня, из которого была построена Белокаменная (некогда) Москва, и великолепного, всего в километре от Дютькова,  монастырского скита, придавали этому удивительному месту неповторимую прелесть.

    Прадед активно помогал своему сыну Николаю и, считая себя ответственным за судьбу деревенских жителей, оставшихся, по его вине, без работы после неудачного его мероприятия с ткатским делом, все мужское население деревни устроил банщиками в московские бани. Я не берусь утверждать, что «вахтовый метод» изобрел именно мой прадед, но именно так работали все жители деревни Дютьково: две недели в Москве, при московских банях, две недели в деревне. Женское население деревни отвечало за обеспечение московских бань березовыми вениками. Надо ли говорить, кем был мой прадед в глазах жителей деревни. Спустя столетие я с Наташей, обкатывая только что купленную нами «шестерку», заехал в Дютьково. Первой, кого мы увидели, была  пожилая женщина, которая вела корову по пустынной широкой улице. Мы спросили у нее: «Не знаете ли вы – не сохранился ли дом Сахаровых? Иван Сахаров мой прадед». Невозможно передать реакцию этой женщины – а ведь прошло почти сто лет с тех пор, как он умер.

     Я не был здесь почти сорок лет и внешне деревня совершенно не изменилась – как нам сказали позже, за полторы сотни лет количество домов в деревне возросло лишь вдвое. А сейчас их не более сорока. Добраться сюда крайне тяжело – от железнодорожной станции «Звенигород» до города надо ехать автобусом километров пять - шесть, а потом пешком до Дютькова еще километров пять через лес, к которому очень подходит определение – «дремучий». Объездной же путь мимо Саввино-Сторожевского монастыря раза в четыре длиннее. После той нашей поездки с отцом на стареньком ДКВ я был там еще два раза. Мы с ребятами приезжали на велосипедах и ставили палатку на склоне горы, откуда была видна вся деревня. Берег с этой стороны реки настолько крутой, что просто постоять и полюбоваться ее стремительным течением невозможно. Приходилось упираться в деревья, чтобы не свалиться вниз. Длинные, узкие водоросли, похожие на морские ламинарии, в этом месте покрывали все дно реки и невозможно было оторвать глаз от этой картины – сквозь толщу чистой, ключевой воды было видно, как сплошной зеленый покров своими длинными нитями повторяет стремительность потока. Много позже я узнал, что именно здесь Андрей Тарковский отснял эти водоросли в реке Сторожке и включил этот эпизод в свой фильм «Солярис».

    Красота этих мест привлекала многих, и эта крошечная деревенька прославилась именами тех, кто в ней бывал в разное время. В Звенигороде некоторое время был земским врачом А.П. Чехов, а неподалеку в другой деревне, ниже по течению Сторожки, многие годы летом, снимал домик Левитан. Ежедневно, как говорят, он поднимался на высокий берег у деревни Дюдькова, работая там над своими пейзажами. На вершине холма есть поляна, на самом краю крутого склона, с которой открывается потрясающий вид на деревню и окружающие холмы, которую облюбовал Левитан в качестве своей  рабочей мастерской. Эта поляна хорошо видна из деревни. Снизу видно, как густой лес словно расступается, чтобы  дать возможность любоваться с этой поляны окружающей природой. Этот проем в лесу вот уже сто лет называют «Окном Левитана» и показывают туристам, частенько заезжающим сюда.

    Композитор С.И. Танеев – профессор Московской консерватории, снимал здесь дачу почти напротив дома Сахаровых. А после того, как в 1905 у него по политическим причинам обострились отношения с директором консерватории Сафоновым, он ушел из консерватории и поселился окончательно в Дютьково. (Это произошло после того, как Римский-Корсаков был уволен из Петербургской консерватории, из-за поддержки бастовавших студентов. В Москве его поддержал Танеев. Он выступил с открытым письмом в одной из крупнейших московских газет).  

    С.И. Танеев был едва ли не самой уважаемой личностью в консерватории. И не удивительно, что каждое лето сюда стало приезжать множество консерваторской публики – педагоги, студенты. Почти все дома в деревне снимали «консерваторцы». Танеев, Чехов, Левитан, профессора и студенты Московской консерватории – практически каждое лето все свое свободное время проводили в этой крошечной деревушке. В годы, когда Скрябин и Рахманинов были еще студентами консерватории, композицию у них вел Танеев. При его нелюбви к летней Москве, он  охотно приглашал своих учеников приезжать к нему летом в Дютьково. В музее Танеева в Дютькове много фотографий молодых еще людей, впоследствии ставших известными музыкантами. 
                Моя бабушка – Елизавета (так же зовут и мою сестру, и вторую мою бабушку) провела в Дюдьково все свои молодые годы. Как же получилось так, что я мало знаю о ее образовании? Ведь я мог спросить об этом у отца. Но я был слишком мал, чтобы серьезно интересоваться этим. Мне не было еще и тринадцати, когда он умер. (Характерная деталь – Никита много знал о наших предках и живо этим интересовался, в отличие от меня, когда я был в его возрасте). Судя по всему, бабушка закончила Московскую консерваторию. Хорошо известно, что она профессионально играла на фортепиано. У нас дома была просто огромная нотная библиотека. И сейчас многое сохранилось. Уже позже, когда я сам учился в гнесинке, меня поражал ее явно мужской репертуар: Лист – этюды высшего исполнительского мастерства, труднейший цикл – «годы странствий», рапсодии. Брамс, ранние и очень сложные произведения Рахманинова, Скрябина. Множество фортепианных концертов. Ноты «рабочие», явно игранные. Живя позже в Лесном городке, бабушка слыла там одной из образованнейших женщин. Она свободно говорила на трех языках.

    От отца сохранилось много фотографий бабушки в кругу студенток консерватории. На дюдьковских фотографиях те же лица. Естественно, что все обитатели Дютькова были в прекрасных отношениях.  У Танеева, в доме Сахаровых, в других домах, где было фортепиано (хоть и деревенских) часто проводились концерты. 
               Даже после своего замужества в 1902 году за архитектора Ивана Акимовича Гущина – моего деда, строительства собственной дачи в Лесном, бабушка часто бывала в Дютьково у своих родителей вместе с маленьким своим сыном Иваном – моим папой.

     

     




  • Безымянный 271598

  • Рассказ “Шкатулка памяти”